Михаил Зыгарь – Империя должна умереть (страница 59)
Выставка удается настолько, что даже враги Дягилева скупо хвалят ее. Московские друзья Дягилева — в том числе бунтари, восставшие против его диктаторских замашек, — устраивают 24 марта в его честь ужин в «Метрополе». Собираются все московские звезды: Валентин Серов, Савва Мамонтов (уже банкрот), наследник купеческой династии и коллекционер импрессионистов Сергей Щукин, молодой поэт и издатель Валерий Брюсов, архитектор Федор Шехтель.
Обсуждают и искусство, и политику. Внезапно Дягилев произносит тост, который можно было бы назвать программной политической речью, если бы не полная аполитичность Дягилева. Впрочем, даже разбирая картины XVIII века в старых дворянских усадьбах, Дягилев не может не знать, что происходит в стране, — и не рефлексировать на эту тему. Выставка в Таврическом дворце, по словам ее автора, подводит итог уходящей эпохе, блестящей, но уже абсолютно омертвевшей. Путешествуя по стране и собирая экспонаты по заколоченным имениям и ветхим дворцам, «страшным в своем великолепии», Дягилев убедился в том, что наблюдает великий перелом истории: «Мы осуждены умереть, чтобы дать воскреснуть новой культуре, которая возьмет от нас то, что останется от нашей усталой мудрости».
Речь, ставшую дягилевским «Вишневым садом», спустя несколько дней Брюсов опубликует в своем журнале «Весы». Впрочем, у Дягилева выходит значительно оптимистичнее, чем у Чехова. Для Чехова «Вишневый сад» был последней пьесой в жизни. Для Дягилева выставка в Таврическом дворце окажется последним проектом, сделанным в России, о чем в тот вечер в «Метрополе» он, конечно, не догадывается.
«Мы — свидетели величайшего исторического момента итогов и концов во имя новой неведомой культуры, которая нами возникнет, но и нас же отметет, — говорит Дягилев. — А потому без страха и неверья я подымаю бокал за разрушенные стены прекрасных дворцов, так же как и за новые заветы новой эстетики». Московская интеллигенция аплодирует.
Георгий Объединитель
Еще в марте агент Азеф сообщает в департамент полиции, что Георгий Гапон якобы получил 50 тысяч рублей[48] на организацию конференции, которая объединила бы все находящиеся за границей русские революционные партии. Источник этой огромной суммы неясен — однако Гапон очень увлекается своей новой миссией. Он рассылает приглашения участникам: у всех перед глазами успех французских социалистов; в 1905 году все социалистические партии Франции объединяются в одну под лидерством Жана Жореса. Кроме того, еще в 1904 году Социалистический интернационал потребовал от всех соцпартий Европы объединяться; таким образом, главный оппозиционер России Гапон реализует не только свою фантазию, а следует мировому тренду.
Однако российские социалисты не так просты. Среди эсеров идея объединения очень популярна, но лидер партии Михаил Гоц против. Он считает, что все прочие революционеры должны просто присоединиться к его партии, потому что эсеры после убийств Плеве и великого князя Сергея несопоставимо более влиятельны, чем любая другая российская партия.
Георгий Плеханов не хочет объединяться под руководством Гапона: знакомство со священником, начавшего с признания, что он — социал-демократ, а затем убежавшего к эсерам, разочаровало лидера российских марксистов.
Единственный партийный лидер, который с самого начала за, это Владимир Ленин. Накануне объединительной конференции лидер большевиков публично выражает поддержку Гапону и надежду, что в обозримом будущем тот присоединится к его партии.
Съезд начинается 2 апреля. Из восемнадцати приглашенных партий приезжают представители одиннадцати. Главные действующие лица: председательствующий Гапон, Виктор Чернов и Бабушка Екатерина Брешко-Брешковская от эсеров и Ленин от большевиков. Остальные участники — это оппозиционные партии, представляющие нацменьшинства Российской империи: поляков, финнов, евреев, грузин, армян, латышей, белорусов. В первый же день Ленин выступает против неравномерного состава участников — слишком мало социал-демократов, слишком много потенциальных союзников эсеров — и театрально покидает конференцию[49].
Этот факт расстраивает Гапона — он разочаровывается в российских социал-демократах, но, что любопытно, не в Ленине. В письме товарищам в Петербург он описывает активистов РСДРП примерно в таких выражениях: в социал-демократах нет единого духа, их генералы (за исключением товарища Ленина) по большей части «талмудисты, фарисеи, нередко наглые лгуны, нередко в полном смысле онанисты слов и фраз с большим самомнением».
Съезд продолжается уже без социал-демократов: остались только эсеры и национальные партии. Главной темой становится национальный вопрос. Делегаты начинают обсуждать превращение России в федерацию, и это искренне возмущает Гапона: «…все говорят о правах окраин и никто не говорит о правах России. Кончится тем, что Россию разорвут на части», — вмешивается он. Позже Гапон вмешивается еще один раз, чтобы предложить выделить евреям собственную территорию внутри Российской империи. Это 1905 год, идея создать Еврейскую автономную область на территории России появится спустя 23 года, и никто не вспомнит, что первым это предложил Гапон.
В мае Гапон кратковременно вступает в партию эсеров, но потом забывает об этом. Его ждет блистательное продолжение турне — он едет из Женевы в Лондон, где ему предложили издать книгу воспоминаний. К этому моменту к нему приезжает и гражданская жена, бывшая воспитанница Саша Уздалева. За книгу обещан гонорар 10 тысяч рублей[50] — огромная сумма, которая позволит Гапону почувствовать себя самостоятельным политическим лидером, независимым от каких-либо партий. Писать, конечно, Гапону не придется — нанятый журналист возьмет у него обширное интервью и переработает его в прямую речь.
Портрет над входом в буфет
В эти же месяцы по Европе, следуя предписанию врачей, путешествуют и Савва Морозов с женой Зинаидой: сначала Берлин, потом Виши, потом Канны.
11 мая в Виши к Морозову неожиданно приезжает глава Боевой организации РСДРП Леонид Красин и застает его в очень подавленном состоянии. Морозов принимает его втайне даже от жены и очень вовремя передает ему очередной взнос в партийную казну.
Формально Леонид Красин играет среди социал-демократов, сторонников Ленина, роль, аналогичную роли Азефа в партии социалистов-революционеров. Инженер с хорошим образованием, ведущий легальную жизнь, а не скрывающийся в подполье, Красин что-то вроде двойника-антипода Азефа. Он обаятелен, дружит с Горьким и Андреевой, тогда как у мрачного Азефа нет и не может быть друзей. Разница еще и в том, что Азеф готовит политические убийства, а Боевая группа РСДРП никого не убивает, она занята зарабатыванием денег для партии — экспроприациями, то есть грабежами. На первых порах отношения Красина с Морозовым — это нормальный фандрайзинг; миллионер охотно жертвует деньги на нужды партии. Но весной 1905 года, по версии семьи Саввы, их отношения портятся и превращаются в вымогательство.
12 мая отдыхающие переезжают в Канны, где настроение Саввы вроде бы улучшается. Именно там, в номере отеля
Примерно через сто лет станет популярной версия, источником которой будут правнуки Саввы Морозова. По ней, предприниматель был убит Леонидом Красиным. Никто из современников Саввы в воспоминаниях ни разу подобных предположений не высказал — и только в XXI веке эта теория получит распространение.
Тело везут в Москву. Хоронят его только 29 мая на Рогожском кладбище — религиозном центре старообрядцев Москвы. Это значит, семье удалось убедить старообрядческую общину, что это не суицид, иначе хоронить здесь Савву не позволили бы. Впрочем, открыто об убийстве тоже не говорят ни родственники, ни власти. Нет никакого дополнительного расследования, помимо проведенного французской полицией.
Даже спустя сорок лет в своих воспоминаниях Зинаида Морозова напишет, что самоубийства были нередким явлением среди третьего поколения купцов, внуков первых свободных крестьян-предпринимателей. Наследники купеческих династий Журавлев, Тарасов и Грибова «все застрелились (каждый в своем доме) в один день и, кажется, в один час — от скуки», — пишет она.
Андреева приезжает на похороны Саввы из Финляндии, где они живут с Горьким на даче, но простужается и на кладбище не идет. Спустя месяц она возвращается в МХТ. Станиславский счастлив, обещает ей роль Софьи в новой постановке «Горя от ума». 37-летняя Андреева скромно отвечает, что на роль 18-летней Софьи не подходит.
Еще месяц спустя Андреева пускает в ход страховой полис, выданный ей Саввой Морозовым. Зинаида Григорьевна подаст в суд и попробует отсудить положенную страховую сумму, но Андреева выиграет. Большая часть денег, 60 тысяч рублей[51], достанутся РСДРП. Андреева утверждает, что остальные деньги она выплачивает студентам, которые получали именную стипендию Морозова, — потому что вдова, по ее словам, все подобные стипендии немедленно прекратила. Именно этот судебный процесс и кладет начало взаимным обвинениям между друзьями Морозова и его семьей — которые потом почему-то примут на веру многие историки.