Михаил Зыгарь – Империя должна умереть (страница 48)
Столичное «частное совещание» масштабируется: точно такие же проводятся повсеместно: городские интеллигенты собираются на обеды и ужины, чтобы популяризировать резолюцию земского съезда и принять собственную. Кампания «либеральных банкетов» проходит по всей стране. Риторика на местах, конечно, куда жестче, чем на петербургском съезде: требуют Учредительного собрания, поднимают тосты за террористов-эсеров.
Банкетная кампания производит большое впечатление на Петербург. «У нас точно плотину прорвало: в какие-нибудь два-три месяца Россию охватила жажда преобразований; о них говорят громко, — пишет в дневнике президент Академии наук великий князь Константин. — Революция как бы громко стучится в дверь. О конституции говорят почти открыто. Стыдно и страшно».
Петицию царю с требованием реформ государственного устройства пишут даже губернские предводители дворянства. «Они тоже подпали под влияние этого земского съезда», — отмахивается царь в разговоре с Мирским. «Если Вы даже не будете доверять предводителям дворянства, на кого же Вы будете опираться? Ведь их уже в отсутствии консерватизма нельзя заподозрить», — отвечает министр.
Рабочие при этом остаются поначалу довольно консервативными. Профсоюзная организация Гапона разрастается: сначала он создает филиал своей «чайной» около Путиловского завода, в который сразу вступает семьсот человек. В считаные месяцы открывается еще восемь филиалов, но члены собраний далеки от революционных идей.
На освящении одного из новых отделений Гапон замечает, что рабочие подходят целовать крест, а некоторые после этого целуют заодно и руку петербургскому градоначальнику Фуллону. Священника это возмущает, и после отъезда Фуллона он произносит целую лекцию рабочим о том, что «на свете есть бедные и богатые и отношения между ними никогда не могут быть хорошими, Фуллон на стороне богатых, и ему нет никакого дела до бедных», — и заканчивает словами о сохранении собственного достоинства и самоуважения.
Проблем с полицией у Гапона не возникает. В октябре у него уже девять отделений с пятью тысячами членов, а в ноябре одиннадцать — с семью тысячами членов. В ноябре Гапон отказывается от национальных ограничений, прописанных в уставе, на заседания «Собрания русских рабочих» активно зовут финнов, поляков, евреев.
Тематика гапоновских собраний быстро меняется — все хотят говорить о политике. Гапон привлекает новых лекторов, сам знакомится с членами Союза освобождения Екатериной Кусковой и Сергеем Прокоповичем, будущим министром во Временном правительстве. По словам Гапона, именно они посоветовали написать петицию от рабочих. Многим товарищам Гапона эта идея кажется прекрасной — они хотят поторопиться, ведь даже дворянские предводители уже не стесняются, чего ждать. За осень «гапоновский актив» набирает обороты — поддавшись всеобщей эйфории, многие рабочие тоже рвутся проявить себя.
Гапон с трудом сдерживает энтузиазм товарищей. Он боится, что его грандиозная структура будет запрещена властями, и опасается, что петиция рабочих потонет в общем потоке. Он ждет удобного повода, ему кажется, что «рабочая петиция должна быть подана только в один из критических моментов, вроде падения Порт-Артура или поражения эскадры Рожественского, казавшегося неизбежным», кроме того, она будет иметь больший успех, если будет сопровождаться большой рабочей забастовкой.
Политическая дискуссия в России становится такой бурной, что революционеры в эмиграции оказываются не у дел. Ариадна Тыркова вспоминает, что Струве в Париже не находит себе места — несколько раз в день он бегает к газетному киоску, пытаясь купить все новые газеты, чтобы следить за событиями на родине.
Газета «Революционная Россия», выходящая раз в месяц, тоже становится никому не нужна. «Темп жизни слишком ускорился, — говорит Чернов Гоцу. — Мы здесь за ним не поспеваем и поспеть не можем. Надо поехать в Россию, надо жить там, окунуться в гущу общественных настроений». Чернов считает, что надо стараться публиковаться в легальной прессе — «только это будет работой, а то, что сейчас за границей делаем, — толчение воды в ступе».
Болезнь Михаила Гоца прогрессирует. Врачи диагностируют у него опухоль спинного мозга. Он больше не может ходить, передвигается только в инвалидной коляске и не может спать без морфия. «Тебя просто-напросто арестуют — и все», — отговаривает товарища Гоц. Чернов пытается спорить, вопрос выносят на обсуждение ЦК, и старшие товарищи запрещают Чернову куда-либо ехать.
Дядя самых честных правил
Осенью 1904 года забастовки начинаются не только в Петербурге, но и в Москве, где совсем недавно ситуация казалась безоблачной. Еще летом 1904 года московский генерал-губернатор великий князь Сергей и начальник полиции Трепов писали в Петербург донос с требованием принять меры против Гапона. Но из-за убийства Плеве к их совету никто не прислушался. Теперь же великий князь возмущен еще больше и обвиняет Мирского в преступной слабости, в том, что он виноват в начинающихся волнениях.
Среди всех родственников царя великий князь Сергей и его жена Элла — конечно, самые близкие и самые влиятельные. Элла (в православии Елизавета Федоровна) — старшая сестра императрицы, единственный человек в царской семье, кому Аликс пока еще доверяет (своей свекрови императрица сторонится, а тетю Михень просто ненавидит).
Великий князь Сергей всего на девять лет старше Николая II, и с ним император наиболее дружен. Это тот самый мальчик, который в 1881 году рискнул передать старшему брату письмо от Льва Толстого с просьбой помиловать цареубийц. С тех пор он сильно изменился, стал сторонником самых жестких мер, врагом реформ и конституции, а также очень религиозным человеком.
Что не мешает москвичам сплетничать о его гомосексуальности и о том, что все адъютанты великого князя — его любовники. В его дневниках об этом нет ни слова, а его жена Элла — одна из самых красивых женщин Европы (так говорят при дворе, отчасти чтобы уколоть ее сестру-императрицу, в отличие от Аликс великая княгиня Елизавета Федоровна прекрасно научилась говорить по-русски и очень популярна в обществе).
Самым сильным ударом по репутации великого князя Сергея была Ходынка. Как генерал-губернатор, он отвечал за коронацию императора в 1896 году. В городе его даже прозвали «князем Ходынским». Однако две правительственные комиссии пришли к противоположным выводам по поводу виновных, и в итоге непосредственно за ходынскую трагедию никто не был наказан, лишь впоследствии глава московской полиции и министр двора ушли в отставку.
У Сергея и Эллы нет своих детей, но они воспитывают племянников. В 1902 году младший брат Сергея, великий князь Павел, без разрешения императора женился вторично — на разведенной женщине. Понимая, что император никогда не даст согласия на неравный брак, великий князь Павел женился тайно, в Италии. Николай II за это наказал великого князя изгнанием за границу, а его детей, 12-летнюю Марию и 11-летнего Дмитрия, отдал на воспитание дяде Сергею и тете Элле. Бездетный московский генерал-губернатор безмерно счастлив — он очень любит детей своего брата, которые и до вынужденной разлуки с отцом подолгу жили у него. Мария вспоминает: «Несмотря на глубокое сожаление, которое испытывал мой дядя по отношению к мезальянсу своего брата, он не мог скрыть радость от того, что теперь мы только его дети. Он непрестанно повторял: "Теперь я ваш отец, а вы мои дети!" А мы с Дмитрием сидели рядом, безучастно глядя на него, и молчали». Эти осиротевшие при живом отце дети еще сыграют важную роль в жизни Николая II — именно великий князь Дмитрий станет одним из убийц Распутина. Но это будет только через четырнадцать лет.
А пока они привыкают к жизни без родителей, в семье хозяина Москвы Сергея. Великая княгиня Мария («маленькая Мари») вспоминает, как восторженная толпа едва не раздавила их, когда в 1903 году император приехал в Москву на пасхальные праздники. Дети отправились вместе с Николаем II на экскурсию по Кремлевской стене. Горожане, заметившие императора, стали собираться в огромную толпу. Когда царь с детьми спустились по лестнице одной из башен и направились назад во дворец, толпа хлынула через ворота и с криками «Ура!» окружила их.
«Под давлением массы народа мы с Дмитрием потеряли почву под ногами, — пишет Мария. — Нас… бросало из стороны в сторону неуправляемыми колебаниями толпы, которая могла затоптать нас насмерть, если бы дядя, увидев наше исчезновение, не остановил всех и не послал полицейских на поиски. Они нашли нас и возвратили назад, вытащив из вздымающейся людской волны. Мой жакет был разорван, на теле — синяки, но никаких серьезных повреждений. Император был заметно тронут этими знаками почитания и выражением верноподданнических чувств москвичей… Дядя был счастлив, что все окончилось хорошо; город, за который он нес полную ответственность, показал себя достойным такого случая. Народ, пусть и необузданно, спонтанно продемонстрировал свою верность царю; политический горизонт, казалось, был во всех отношениях безоблачен».
Однако полтора года спустя настроение народа изменилось — из-за войны. В 1904 году толпы под окнами великого князя Сергея собираются уже не чтобы выразить верноподданнические чувства. «Они начали швырять бутылки и камни в наши окна. Пришлось вызвать полицию и выставить постовых вдоль тротуара, чтобы защитить вход в наш дворец», — вспоминает Мари.