Михаил Зыгарь – Империя должна умереть (страница 36)
После разговора с Николаем II опальный министр идет к его маме — пожаловаться и попросить заступничества. Вдовствующая императрица Мария Федоровна пытается его утешить, вспоминает, что Александр III очень любил Витте, но просить за него не собирается.
Потом Витте пытается узнать, что император сказал приближенным, когда отправил его в отставку. И ему передают, что после ухода Витте Николай лишь с облегчением выдохнул: «Уф».
В воспоминаниях Витте уверяет, что был уволен исключительно из-за своих взглядов на Дальний Восток: мол, он был против войны и настаивал на переговорах с японцами.
У Витте на самом деле много влиятельных врагов: это и великий князь Сандро, и Плеве, и Безобразов. Более того, Витте уверен, что Плеве регулярно докладывает императору, что министр финансов — заговорщик и едва ли не революционер. «Плеве знал, что я не дам хода его полицейским вожделениям, крайне революционировавшим Россию, а потому, чтобы сохранить пост министра внутренних дел, он во что бы то ни стало решил меня устранить», — пишет Витте. Сам император не выносит Витте за чрезмерную амбициозность и любовь к интригам.
Перевод на незначительную должность глубоко оскорбляет Витте. Он раздосадован тем, что за особое мнение по дальневосточному вопросу наказали только его, а не его единомышленника, министра иностранных дел графа Владимира Ламздорфа. Больше всего он обижен на императора: «Коварство, молчаливая неправда, неумение сказать да или нет и затем сказанное исполнить, боязненный оптимизм — все это черты отрицательные для Государей, хотя не великих, — напишет он несколько лет спустя о Николае. — Царь, не имеющий царского характера, не может дать счастья стране».
Рождение бонапартика
Неприязнь между 35-летним Николаем II и 54-летним Витте неизбежна. Министр не уважает императора, император знает об этом и не доверяет амбициозному министру. Их личные отношения еще сыграют роль в истории России.
Не менее важной для будущего страны окажется неприязнь между двумя другими мужчинами. У них похожая разница в возрасте; они тоже не доверяют друг другу и все время говорят друг о друге гадости, хотя на публике пытаются изображать взаимное уважение. Это 46-летний Георгий Плеханов и 32-летний Владимир Ульянов. Пожилой «глава» российской эмиграции с подозрением смотрит на амбициозного выскочку, который не выказывает ему должного пиетета.
В августе 1903 года Плеханов принял сторону Ульянова-Ленина в его ссоре с Мартовым. Когда несколько месяцев спустя он решает помирить врагов, неожиданно оказывается, что не только Мартов способен на истерики. Плеханов пытается восстановить прошлую редакцию «Искры», но на этот раз Ленин хлопает дверью. «Плеханов изменил нам, ожесточение в нашем лагере страшное; все возмущены, — пишет Ленин одному из товарищей. — Я вышел из редакции окончательно. "Искра" может остановиться. Кризис полный и страшный. Борьба за редакцию ЦО [Центрального Органа] проиграна безвозвратно в силу измены Плеханова».
Подобная риторика характерна для революционеров: любого оппонента немедленно клеймят как предателя — раньше так называли Струве, ставшего либералом, теперь Плеханова, принявшего сторону Мартова. Ленин окончательно уходит из «Искры», и начиная с ноября 1903 года газету редактируют Мартов и его команда. Ленин проиграл — товарищи смеются над его амбициями и обзывают «бонапартиком». Однако это еще не конец игры.
Последний бал
В январе 1904 года император приезжает в Петербург, и в столице начинаются балы «как ни в чем не бывало», пишет Витте. На одном из них к председателю комитета министров вновь подходит японский посланник и просит повлиять на МИД, который неприлично тянет с ответом в столь серьезной ситуации. Витте идет к графу Ламздорфу, но тот пожимает плечами: «Ничего не могу поделать, переговоры веду не я»[31].
Вечером 26 января в Зимнем дворце очередной большой бал. Он открывается полонезом из «Евгения Онегина» Чайковского. В первой паре — императрица и старшина дипкорпуса, посол Турции, вторая пара — император и супруга французского посла, потом сам маркиз с великой княгиней Михень, женой дяди царя, великого князя Владимира. На балу появляется и военный министр Куропаткин, которого любят журналисты, но не жалует высший свет.
Царь танцует среди своих подданных в обычном красном полковничьем мундире, почти не выделяется из толпы. «Николай II не чувствует себя хозяином, а скорее гостем, отбывающим по традиции какую-то повинность», — вспоминает капитан Алексей Игнатьев, молодой офицер, который «дирижирует балом», то есть произносит команды, которые помогают кавалерам выполнять нужные фигуры во время контрданса.
Зал украшен пальмами в кадках, вокруг которых сервированы столы для ужина. Эти пальмы, обмотанные в войлок и солому, специально к балу привозят в Зимний дворец из оранжерей Ботанического и Таврического садов. «Высший петербургский свет уже пресыщен роскошью, — вспоминает Игнатьев. — Что это за бал, на котором не выносятся корзины с розами… гвоздикой и сиренью прямо из Ниццы?»
Этот императорский бал окажется последним в истории России. Ночью становится известно, что японцы без предупреждения атаковали Порт-Артур. На время войны балы отменят, а спустя несколько месяцев императорская семья переедет из Зимнего дворца в Царское Село, в 35 км за городом. Там они начнут вести жизнь затворников — императорских балов уже не будет.
Новость о том, что Порт-Артур атакован, шокирует только что танцевавших офицеров: «Может ли иностранный флот атаковать нас без предварительного объявления войны? — вспоминает тогдашние рассуждения Игнатьев. — Все это казалось столь невероятным и чудовищным, что некоторые были склонны принять произошедшее лишь как серьезный инцидент, не означающий, однако, начала войны».
Маленькая победоносная войнишка
Наутро столичных офицеров снова собирают в Зимнем дворце. Сначала молебен, потом появляется император в скромном пехотном мундире и, по воспоминаниям Игнатьева, «с обычным безразличным ко всему видом… только более бледен и более возбужденно, чем всегда» треплет в руке белую перчатку. «Мы объявляем войну Японии», — бесстрастным голосом говорит он. Раздается «ура». Правда, Игнатьев замечает, что возглас довольно казенный, очень немногие вызываются ехать на войну добровольцами. Тем же, кто вызывается, «война кажется короткой экспедицией, чуть ли не командировкой». Чтобы привлечь добровольцев, через месяц после начала войны Плеве даже выпустит указ, обещающий помилование заключенным, которые готовы идти в солдаты.
Витте вспоминает, что в этот день император и императрица едут в гости в открытой коляске и проезжают мимо его дома на Каменноостровском проспекте. Председатель комитета министров выглядывает в окно — и император, поравнявшись с домом, тоже поворачивается в сторону опального министра. «У него было выражение и осанка весьма победоносные, — вспоминает Витте. — Очевидно, произошедшему он не придавал никакого бедственного значения в смысле бедственном для России».
Каждый министр по-своему пытается завоевать расположение воюющего императора. Глава МВД Плеве приказывает немедленно организовать патриотические митинги по всей стране. А военный министр Куропаткин, давно заметивший, что он уже не в фаворе, идет ва-банк и обиженно просит уволить его — и отправить на фронт. «Как это ни странно, но в этом отношении вы, пожалуй, правы», — отвечает Николай II, который всегда больше прислушивается к советчикам, не занимающим никаких государственных постов. Во всех чиновниках он видит соперников, претендующих на часть его личной царской власти.
Витте вспоминает, что патриотические митинги Плеве не пользовались популярностью. Тем не менее Плеве остается самым влиятельным чиновником в стране. «Алексей Николаевич, вы внутреннее положение России не знаете. Чтобы удержать революцию, нам нужна маленькая победоносная война», — так, по воспоминаниям Витте, говорит Плеве уволенному Куропаткину (по другим свидетельствам, Плеве даже произносит слово «войнишка»). По воспоминаниям одного из подчиненных Плеве, однажды на совещании в МВД министр обрушился на своего зама Лопухина, который усомнился в благоприятном исходе войны: «Неужели для вас не ясна следующая арифметическая задача: что больше, пятьдесят или полтораста миллионов населения?»
Неизвестно, произносил ли Плеве словосочетание «маленькая победоносная война», но эта фраза надолго станет определяющей в российской политике. Не исключено, что Витте это и вовсе выдумал — потому что впервые в печати она появится уже после смерти Плеве. Впрочем, хотя с японской «маленькой и победоносной» ничего и не получилось, последователи Плеве вновь и вновь будут пробовать разыграть тот же сценарий в XX и XXI веках.
Макаки, медведи
Русско-японская война становится одним из первых в мировой истории примеров полномасштабного информационного противоборства. Вся международная пресса изо дня в день публикует карикатуры на Николая II и изображения русского медведя, который разбушевался и полез на маленькую Японию. Особенно усердствуют американские СМИ. Никогда прежде американская печать так остро не реагировала на войну, в которой не участвуют США. Но в этом случае симпатии американской аудитории всецело на стороне японцев.