Михаил Зыгарь – Империя должна умереть (страница 135)
Он был последним представителем царской бюрократии, которого я встретила. Они расползались прочь, как жалкие, побитые псы, чтобы переждать, пока утихнет буря», — пишет Брешко-Брешковская.
По мере того как заключенных старого режима отпускают, появляются узники новой власти. «Были освобождены все тюрьмы и Сибирь от политических преступников, пострадавших при помазанниках; предполагается заменить их новыми, более современными», — иронизирует в своем дневнике художник Казимир Малевич.
В течение дня под стражу берут самых одиозных представителей царского правительства: бывшего военного министра Сухомлинова, бывших премьеров Штюрмера и Горемыкина, бывшего министра внутренних дел Маклакова, а также Дубровина, главу Союза русского народа.
2 марта арестантов становится так много, а средств, чтобы защитить их от самосуда, — так мало, что Керенский решает перевести всех задержанных в Петропавловскую крепость. Для многих министров арест — это спасение от смерти. Военный министр Беляев сам просит у Временного правительства защиты после того, как вооруженная толпа врывается в его квартиру и громит ее. Ему отвечают, что безопаснее всего будет в Петропавловской крепости. На следующий день Бубликову звонит бывший премьер-министр Трепов и прямо просит его арестовать. Тот хохочет в ответ — но посылает отряд, чтобы Трепова отвезли в крепость.
«Царь на Руси необходим»
Поздним вечером новое правительство, которое еще не закончило заседание в Таврическом дворце, получает известие от Гучкова и Шульгина. Керенский вспоминает, что первым тишину нарушает Родзянко, который говорит, что вступление на престол великого князя Михаила невозможно: он никогда не проявлял интереса к государственным делам, состоит в неравном браке, был выслан из страны на несколько лет и так далее. Это чисто дворцовые аргументы, точно так же думают многие члены царской семьи. Керенский собирается перебить его, сказав, что на этой стадии революции неприемлем любой новый царь. Но слово берет Милюков. Он начинает доказывать, что «царь на Руси необходим, Дума вовсе не стремилась к созданию республики, а лишь хотела видеть на троне новую фигуру. В тесном сотрудничестве с новым царем Думе следует утихомирить бушующую бурю».
На часах уже утро, и заседание прерывают. Керенский хочет воспользоваться паузой, чтобы предотвратить публикацию царского манифеста об отречении в пользу брата. Родзянко едет в дом военного министра, чтобы связаться с Алексеевым. Тот сообщает, что манифест уже начали распространять на фронте и многие части успели присягнуть императору Михаилу II. Родзянко просит немедленно прекратить этот процесс.
Алексеев интересуется, почему он не может обнародовать приказ императора. Родзянко начинает уклончиво объяснять, что с воцарением цесаревича столичная общественность еще помирилась бы, но воцарение великого князя Михаила абсолютно неприемлемо.
Этот разговор ошеломляет Алексеева. Он в ужасе от того, что поверил Родзянко и убедил царя отречься: «Я никогда не прощу себе, что поверил в искренность некоторых людей, что пошел за ними и что послал телеграмму об отречении императора главнокомандующим», — говорит он своему подчиненному.
Родзянко связывается с Рузским и также просит его не распространять пока манифест об отречении. «Вспыхнул неожиданно для всех нас такой солдатский бунт, которому еще подобных я не видел, — совсем уже врет глава Временного комитета, чтобы как-то аргументировать свою просьбу. — Только слышно было в толпе — "долой династию", "долой Романовых"». Ничего подобного за последние сутки, конечно, не было.
Михаил II
В 6 часов утра Родзянко возвращается обратно. Члены Временного правительства задумываются о том, чтобы связаться с великим князем Михаилом, который еще не знает, что за ночь он стал императором. Он по-прежнему живет в Петрограде — но уже не в Зимнем дворце, а в особняке у княгини Путятиной, на улице Миллионной.
Когда делегация членов правительства приезжает туда, чтобы встретиться с ним, великий князь встречает их словами: «А что, хорошо ведь быть в положении английского короля. Очень легко и удобно! А?» — «Да, ваше высочество, очень спокойно править, соблюдая конституцию», — улыбается в ответ Милюков.
Родзянко и Львов излагают позицию большинства: великий князь, по их мнению, должен отказаться от престола. Потом слово берет Милюков и, к удивлению собравшихся, начинает длинную и цветистую речь, в которой убеждает великого князя занять трон. Он говорит, и говорит, и никак не может закончить, чем ужасно раздражает великого князя.
На самом деле Милюков просто рассчитывает, что с минуты на минуту должны появиться приехавшие из Пскова Гучков и Шульгин, которые поддержат его и, возможно, передадут великому князю личное послание от брата, после которого он не осмелится отречься. Но те никак не появляются — и Милюкову приходится тянуть время.
Дело в том, что эмиссаров Временного правительства на вокзале задержала толпа. Узнав, что они привезли манифест об отречении в пользу брата, разгневанные рабочие задерживают Гучкова и Шульгина и даже хотят отобрать акт отречения и уничтожить. Смена царя их совершенно не устраивает, они хотят ликвидации монархии. Скомканный оригинал акта в кармане выносит из здания вокзала помощник Бубликова Юрий Ломоносов. Впрочем, арест Гучкова и Шульгина длится недолго. За них вступаются те же рабочие: «Мы же сами их пригласили… Они доверились — и пришли к нам… А вы — что? "Двери на запор"? Угрожаете? Так я вам скажу, товарищи, что вы хуже старого режима…» — вспоминает Ломоносов.
Шульгин и Гучков появляются в доме на Миллионной улице к концу речи Милюкова и только успевают выразить ему поддержку, но сразу после этого берет слово Керенский: «Умоляю вас во имя России принести эту жертву!.. Потому что с другой стороны… я не вправе скрыть здесь, каким опасностям вы лично подвергаетесь в случае решения принять престол… Во всяком случае… я не ручаюсь за жизнь вашего высочества».
Михаил отлучается со Львовым и Родзянко в другую комнату. Вернувшись, он сообщает, что готов принять трон только по просьбе Учредительного собрания, когда его созовет Временное правительство. С этого момента Россия де-факто становится республикой.
В прихожей сидит вызванный специально профессор права Владимир Набоков, отец в будущем всемирно известного писателя, которого князь Львов просит составить акт отречения. Он долго думает, как подписать его манифест: великим князем Михаилом Александровичем или императором Михаилом. В итоге выбирают первое. Через полчаса по всему городу клеят плакаты: «Николай отрекся в пользу Михаила. Михаил отрекся в пользу народа».
«Бог знает, кто его надоумил подписать такую гадость», — записывает бывший император Николай про решение брата.
Россия без царя
Новость о том, что царя больше нет, вызывает восторг у вчерашних подданных: на Зимнем дворце поднят красный флаг, по всему Невскому проспекту снимают геральдических орлов, украшавших магазины и аптеки «Поставщиков Высочайшего Двора».
Помимо красных ленточек, которые прикалывают к груди бывшие подданные, а теперь граждане, второй символ перемен — семечки. Свободно гуляющие по улицам городов солдаты и рабочие беспрерывно грызут семечки. Городовых, следящих за порядком, больше нет, улицы не убираются, поэтому тротуар под ногами прохожих густо устлан шелухой.
Зинаида Гиппиус, которая еще вчера боялась Петросовета, сегодня ликует: она машет красной тряпкой проходящим под ее балконом демонстрациям и бросает митингующим красные ленты и цветы. Она и Философов в восторге от Керенского и связывают с ним все свои надежды: Керенский «оказался живым воплощением революционного и государственного пафоса. Обдумывать некогда. Надо действовать по интуиции. И каждый раз у него интуиция гениальна».
«Точно никогда никто в России не царствовал, — удивляется стремительной перемене художник Александр Бенуа. — Все принимают известие об его задержании, об его аресте как нечто давно ожиданное и естественное».
По словам Палеолога, вокруг царской семьи моментально образовалась абсолютная пустота: «Произошло всеобщее бегство придворных, всех этих высших офицеров и сановников, которые в ослепительной пышности церемоний и шествий выступали в качестве прирожденных стражей трона и присяжных защитников императорского величества». В ответ на это ему отвечают на одном званом обеде, что это не двор предал императора, а император предал и семью, и двор, и весь русский народ.
Впрочем, из общего правила есть единичные исключения. Сергей Зубатов, создатель первых российских профсоюзов и системы политического сыска, оклеветанный, репрессированный и находящийся в опале уже 14 лет, услышав от жены новость об отречении, выходит из комнаты и стреляется.
«В них сидит какой-то микроб»
Утром 3 марта дядя царя, великий князь Павел, приходит к императрице, которая по-прежнему одета в платье сестры милосердия и ухаживает за детьми.
17-летняя великая княжна Мария, последний здоровый ребенок, теперь тоже заболела и лежит в очень тяжелом состоянии, с температурой 40. Никто до великого князя еще не решился сообщить семье об отречении Николая II.