Михаил Зыгарь – Империя должна умереть (страница 133)

Зинаида Гиппиус пишет, что ее дом за дни революции стал «штаб-квартирой для знакомых и полузнакомых (иногда вовсе незнакомых) людей, плетущихся пешком в Думу» — они с Мережковским и Философовым всех обогревают, поят чаем, кормят. Еще утром 1 марта она была оптимистична — но к вечеру это проходит. В гости (погреться) из Думы приходит писатель Разумник Иванов, который с «полным ужасом и отвращением» рассказывает, что Петросовет — это «пугачевщина».

Впрочем, многие так же искренне ненавидят Родзянко. «Этого сукина сына я бы задушил своими руками, дворянское отродье! Камергер! Царский лакей, возжелавший сесть на престол своего барина! — пишет крестьянский поэт Николай Клюев. — Он так же будет душить крестьян, как душил его барин… Тяжела шапка Мономаха, но еще тяжелее упустить эту шапку».

Ощущая угрозу и конкуренцию со стороны Петросовета, члены Временного комитета поздно вечером 1 марта собираются втайне от социалистов, чтобы договориться о будущей форме правления. Все в один голос говорят, что монархия должна быть сохранена, но без Николая II. «Чрезвычайно важно, чтобы Николай II не был свергнут насильственно, — говорит Александр Гучков. — Только его добровольное отречение в пользу сына или брата могло бы обеспечить без больших потрясений прочное установление нового порядка». Члены тайного собрания решают, что Гучкову и Шульгину — самым убежденным монархистам — стоит отправиться к императору и убедить его отречься от престола в пользу сына.

Самый важный телефонный разговор в истории России

В 3 часа в ночь с 1 на 2 марта главнокомандующий Северным фронтом генерал Николай Рузский звонит председателю думы Михаилу Родзянко и говорит, что очень опечален тем, что тот не приехал. Приехать было невозможно, объясняет Родзянко, потому что подступы к столице заблокированы: полки Иванова взбунтовались — прямо в Луге вышли из вагонов и заняли пути.

Рузский говорит, что Николай II решился назначить Родзянко главой правительства и уже подготовил соответствующий манифест. Родзянко просит передать манифест немедленно и добавляет: «Очевидно, что Его Величество и вы не отдаете отчета в том, что здесь происходит». Он говорит, что бездействие императора привело к анархии, остановить которую уже не получается: солдаты деморализованы и убивают офицеров, ненависть к императрице дошла до предела, во избежание кровопролития почти всех министров пришлось заключить в Петропавловскую крепость. «Очень опасаюсь, что такая же участь постигнет и меня, — говорит Родзянко. — То, что предлагается вами, уже недостаточно, и династический вопрос поставлен ребром».

Это значит, народ требует отречения в пользу сына при регентстве великого князя Михаила Александровича. Родзянко объясняет, что народ твердо намерен довести войну с режимом до победного конца. Далее он прямо перечисляет все ошибки Николая II и императрицы, все кадровые решения, Распутина, постоянные репрессии и «розыски несуществующей тогда еще революции», наконец, генерала Иванова — то есть все, что «отвратило Его Величество от народа».

Рузский отвечает, что Иванову император уже послал телеграмму с требованием ничего не предпринимать, и зачитывает проект манифеста: «Стремясь сильнее сплотить все силы народные для скорейшего достижения победы», император признает необходимым сформировать правительство, ответственное перед народом, во главе с Михаилом Родзянко «из лиц, пользующихся доверием всей России».

Рузский говорит, что сделал все, что ему подсказывало сердце, и все, что мог, «чтобы армиям в кратчайший срок обеспечить возможность спокойной работы» — приближается весна, а, значит, скоро надо будет идти в наступление.

«Вы, Николай Владимирович, истерзали в конец мое и так растерзанное сердце, — говорит Родзянко. — По тому позднему часу, в который мы ведем разговор, вы можете себе представить, какая лежит на мне огромная работа, но повторяю вам, я сам вишу на волоске, и власть ускользает у меня из рук; анархия достигает таких размеров, что я вынужден сегодня ночью назначить Временное правительство. К сожалению, манифест запоздал, его надо было выпустить после моей первой телеграммы немедленно; время упущено, возврата нет… Молю Бога, чтобы он дал сил удержаться хотя бы в пределах теперешнего расстройства умов, мыслей и чувств, хотя боюсь, как бы не было еще хуже».

Сердце Родзянко, действительно, растерзано. Он мечтал о том, чтобы император назначил его главой правительства, в душе ему все еще этого хочется, но умом он понимает, что назад дороги нет, только что он присутствовал на совещании, где было решено добиваться отречения.

Рузский ошарашен словами Родзянко и не может повесить трубку: «Михаил Владимирович, еще несколько слов… Всякий насильственный переворот не может пройти бесследно. Что, если анархия, о которой вы говорите, перекинется в армию и начальники потеряют авторитет власти, — подумайте что будет тогда с родиной нашей».

Родзянко, кажется, не очень понимает слов Рузского: «Не забудьте, что переворот может быть добровольный и безболезненный для всех, и тогда все кончится в несколько дней. Одно могу сказать: ни кровопролитий, ни ненужных жертв не будет — я этого не допущу».

Поговорив с Родзянко, вымотанный Рузский приказывает отправить стенограмму разговора в Ставку и ложится спать.

По словам Родзянко, генерал Иванов не смог доехать до Царского Села. Но это неправда.

Еще в поезде, подъезжая к Царскому Селу, Иванов узнает новость, которой он меньше всего ожидал: Царскосельский гарнизон взбунтовался. В половине первого ночи получает телеграмму от императора: «До моего приезда и доклада мне никаких мер не принимать». Эту телеграмму он показывает императрице, когда они встречаются ночью. Взвинченная Александра Федоровна просит его уехать из города, чтобы избежать кровопролития и не подвергать опасности ее и детей.

Генерал Иванов отдает приказ своим частям выступить в Вырицу и рассылает командующим фронтами телеграммы с просьбой скорее отправить эшелоны с подкреплением. Он не знает, что эшелонов не будет и приказы об их отправке уже отменены. Утром 2 марта император прикажет развернуть все войска, вызванные в помощь Иванову для подавления восстания, и отправить их обратно на фронт.

Керенский на грани нервного срыва

В ночь с 1 на 2 марта, когда Рузский разговаривает с Родзянко, а генерал Иванов — с императрицей, Александр Керенский чувствует, что у него скоро будет нервный срыв из-за чудовищного напряжения предыдущих дней.

Причина стресса очевидна: Керенский отчаянно пытается быть своим и для либералов из Временного комитета Госдумы, и для социалистов из исполкома Петросовета. Он входит и туда и туда — и упивается той исключительной ролью, которая ему выпала. Однако есть одна проблема, которую он не может преодолеть: его товарищи из Думы все дальше расходятся с его товарищами из Петросовета. И этой ночью он осознает, что больше не может сидеть на двух стульях, нужно выбирать.

Он не хочет оставаться за бортом Временного правительства, тем более что ему предлагают пост министра юстиции. Но Петросовет настаивает: товарищ по Думе Николай Чхеидзе отказался от министерского поста, не раздумывая. Керенский обязан поступить так же, чтобы не потерять авторитет в глазах рабочих и солдат, эсеров и меньшевиков. Эта дилемма сводит Керенского с ума. Так ничего не решив, он отправляется домой.

«Было странно идти по знакомым улицам без привычного сопровождения агентов секретной полиции, — вспоминает Керенский, — проходить мимо часовых и видеть дым и языки пламени, все еще вырывающиеся из здания жандармерии, где меня допрашивали в 1905 году».

Пролежав в постели два или три часа в полубессознательном состоянии, он внезапно придумывает выход — постараться усидеть на двух стульях, согласиться на пост в правительстве и отстоять это решение на заседании Петросовета. Он звонит Милюкову прямо среди ночи и сообщает радостную новость.

Утром Керенский идет в Думу. Он приходит к членам исполкома, они «встречают его с кислыми лицами». Керенский сообщает, что решил стать министром. Они начинают отговаривать, но он уже придумал, как преодолеть их сопротивление. Он выходит в соседнюю комнату, где вовсю идет заседание самого Петросовета, похожее на непрерывный митинг. Просит слова, залезает на стол (иначе его никто не увидит и не услышит). И произносит пламенную речь о том, что решился стать представителем рабочих и солдат в новом правительстве, — и просит одобрить его выбор. Простые рабочие устраивают своему любимцу Керенскому овацию. Опытные революционеры из исполкома в бешенстве: Керенский обманул их, наплевав на решение бойкотировать Временное правительство либералов. Но сделать ничего не могут.

«Никаких этикетов»

В тот момент, когда Рузский и Родзянко ведут ночной телефонный разговор, царь спит. Первым с текстом стенограммы знакомится Алексеев в Могилеве. Он требует немедленно разбудить императора — «всякие этикеты должны быть отброшены» — и сообщить ему о словах Родзянко: «Выбора нет, отречение должно состояться». Алексеев верит мифу из «Известий комитета журналистов», что Царское Село в руках восставших и, если император не согласится, его детей могут убить, после чего начнется гражданская война и Россия погибнет под ударом Германии.