Михаил Зуев-Ордынец – Всемирный следопыт, 1930 № 08 (страница 13)
— Туан пришел сюда, чтобы драться с вланда, — сказал он собравшимся сасакам.
— Да устелет аллах цветами его путь, — ответил вышедший вперед воин.
Едва уловимая гримаса промелькнула около плотно сжатых губ Дьелантика. Она не укрылась от Парыгана. Дьелантик, как и весь правящий класс Ломбока, был балийцем и исповедывал браманизм.
Завтрак на веранде дома старшины прошел в молчании. Он состоял из обычного малайского меню — вареной в пряностях рыбы, риса, жареных в масле бананов и ананасов.
— В путь — отдал распоряжение Дьелантик. — Туан, тебе придется ехать в крытой повозке. В повозку «жены» не осмелится заглянуть ни один вланда…
Забравшись в легкую арбу, Парыган убедился, что сквозь решетчатые стенки он прекрасно видит все окружающее. Дьелантик и его спутники сидели на маленьких крепких лошадках.
Эскорт был разоружен. Только за поясом Дьелантика сверкал золотой филигранью крис с рукоятью, изображающей фигурку лесного божка.
Береговой лес сменился тщательно возделанными рисовыми полями. То тут, то там виднелись тонувшие в зелени рощ усадьбы и компонги.
Вдали вставал кратер потухшего вулкана Рендьяна…
Подготовка к восстанию.
В зале совета, куда был введен Парыган, царил легкий полумрак.
Небольшой помост тянулся вокруг зала. Он был уставлен столиками, на которых находились золотые курильницы и приборы для бетеля.
В конце зала Парыган увидел группу ломбокских сановников в желтых костюмах. Между ними сидел магараджа. Это был старик с обрюзгшим лицом и подслеповатыми глазами. На его тучном теле нелепо топорщился расшитый золотом мундир, расстегнутый на животе. Черный фес и осыпанная алмазами сабля дополняли парадную одежду хозяина Тьякры-Негары[20].
Церемониал представления взял на себя Дьелантик. Затем начался совет. В бесчисленных вариациях плана действия Парыган увидел общее желание передать его разрешение присутствующему здесь белому человеку.
«Странно, — подумал Парыган. — Готовить восстание, закупать оружие — и сразу возложить все на случайно подвернувшегося европейца. Впрочем, это вполне естественно», — решил он.
Перед ним были представители древней, но отсталой цивилизации, для которых европеец являлся носителем высших, недоступных знаний, властителем чудес техники…
Предложенный Парыганом план был выслушан в почтительном молчании.
— Сколько ты хочешь золота, столько ты и получишь, если только прогонишь вланда с Ломбока, — сказал в заключение старый магараджа.
— Я приехал не за деньгами, а воевать с вланда.
— В таком случае ты будешь называться отныне туан-бессар[21]. — С этими словами тучный магараджа схватил и потряс руку Парыгана.
Три дня прошли для Парыгана в напряженной деятельности.
В голландский лагерь была отправлена контрибуция, — второй взнос в четверть миллиона гульденов. Несколько приближенных магараджи посетили генерала Ван-Гама. Заверения миролюбия, подкрепленные золотом, были приняты командующим отрядом, как знак того, что ожидать военных действий не приходится…
Парыган и Дьелантик об'езжали компонги вокруг Матарама, куда стягивались отряды сасаков. Приходилось давать наставления к бою и спешно обучать воинов обращению с английскими ружьями. Впрочем, только половина оружия могла пойти в дело. Заржавленные стволы и неисправные затворы требовали починки, с которой не могли справиться к сроку малайские кузнецы. Это был в полном смысле «товар для колоний».
Вооружение отрядов поражало пестротой. Рядом с магазинным ружьем можно было встретить кремневый или даже фитильный мултук, луки и оружие островитян — сумпитан — духовую трубку с отравленными стрелами.
Для выполнения первой части своего плана Парыган больше всего надеялся на холодное оружие.
Десятка два кованых пушек, современных Альфонсу д'Альбукеру[22], вызвали у белого скептическую улыбку. Несмотря на недовольство Дьелантика, Парыган настоял на оставлении «грозной» артиллерии в Матараме.
Вокруг столицы Ломбока и резиденции магараджи, под руководством Парыгана рылись окопы. Тысячи людей были заняты на земляных работах.
В лагере голландцев.
Большой компонг, занятый голландским отрядом, был погружен в сон. Только в центре лагеря, в палатке командующего, слышались оживленные голоса.
Генерал Ван-Гам, вместе со штабом, заканчивал веселый ужин, прислушиваясь к спору своих офицеров.
— Господа, — сказал он, желая переменить тему разговора, принимавшего острый характер, — я думаю, что все вы будете не раз вспоминать этот остров. Сказать по совести, нам выпала на долю не военная экспедиция, а весьма приятная и продолжительная воскресная прогулка. Что вы скажете, Ван-Пабст?
Лавин Ван-Пабст, командир батальона, сидел на конце стола, медленно прихлебывая вино.
— Я буду жалеть, что нам не удалось добраться до Тьякры-Негары, а потом кто знает — окончена ли наша миссия…
— Странный вы человек, полковник, — вмешался в разговор молодой ад'ютант. Относительно Тьякры-Негары я с вами согласен, но сомневаться в окончании похода не приходится. Недоверчивость — ваша вторая натура…
— Согласен, — кивнул головой Ван-Гам. — Среди всех нас один Ван-Пабст при оружии. Разве вы дежурите сегодня?
— Мой батальон несет караулы. Кстати, разрешите мне откланяться и пройти по постам. Что-то мне не нравится гробовая тишина в компонге: слишком рано угомонились сегодня жители.
— Ах, Пабст, Пабст, вы неисправимы. Ломбок не Суматра и Матарам не Атчин, где мы воюем не переставая. Золото, сложенное здесь, лучшая гарантия того страха, который мы нагнали на магараджу с его балийцами и сасаками, — смеясь сказал Ван-Гам.
— Вспомните Михиальса[23], генерал — сухо ответил Ван-Пабст и вышел из палатки.
— Сокровища Тьякры-Негары оказались, к сожалению, недоступной мечтой — нарушая наступившее молчание, со вздохом произнес один из офицеров.
— Ну, вам особенно горевать не приходится, — заметил Ван-Гам. — Вы сумели в три месяца собрать
Внезапно сидевшие за столом офицеры насторожились…
Из Петербурга на Ломбок.
Начиная с сумерок лес и селения, окружавшие большой компонг, начали наполняться вооруженными людьми. Лагерь охватывался со всех сторон…
Парыган вместе с Дьелантиком находились при передовом отряде.
Туан-бессар волновался. Он знал, что успех зависит только от внезапности. Легкая нервная дрожь охватывала его по временам. Дьелантик казался невозмутимым…
Все больше сгущался лесной сумрак, и с наступлением ночи Парыган потерял возможность что-либо различать.
Как тени следовали по пятам за ним два сасака-телохранителя.
— Далеко не все воины знают тебя в лицо, — сказал Дьелантик, навязывая почетную стражу. — Не отказывайся. Ты слишком дорог для дела…
Сейчас, в лесном мраке, Парыган оценил присутствие проводников.
Изредка он поглядывал на часы, освещая циферблат раскуренной сигарой.
— Одиннадцать часов двадцать минут, — произнес он. «Которое сегодня чисто?» — внезапно пришло ему в голову.
Чтобы сократить томительно тянувшееся время, Парыган начал высчитывать.
«Двадцать пятого августа, тысяча восемьсот девяносто четвертого года… Двадцать пятое — двенадцатое по старому стилю…»
Старый стиль — как много говорил он туан-бессару. Ему вспомнилось детство, далекое, прошлое, то время, когда его еще не называли Парыганом.
— Виссарион Пантелеймонович Папарыгин — туан-бессар! — тихо проговорил он и улыбнулся. В памяти мелькнуло знакомое сельцо, кукурузные поля и виноградники.
Старик-отец, мать — добродушная, ворчливая толстуха… Огромная семья, младшим в которой был он.
Он вспомнил себя, вихрастого, непокорного мальчишку, бежавшего от постов и часослова. Бурные сцены в семье и, наконец, завоеванное упорной борьбой право учиться в гимназии.
Дальше: Кишинев, пыльный и душный. Скучные, тупые учителя. Мечты о дальнейшем образовании, — и скандалы дома…
Вот он порывает с семьей. Жажда иной жизни вместе с гимназическим дипломом и несколькими рублями в потертом кошельке — весь его капитал по приезде в Петербург.
Виссарион Папарыгин добивается невозможного: он студент Горного института. Три года напряженной работы, обивания порогов, уроки за кусок хлеба. Вокруг странная, настороженная жизнь, придавленная дворцами и казармами..
Студенческие разговоры, сходки, кружки, волнения… Первое марта. Обыски и аресты после цареубийства.
Высылка студента Папарыгина — без пяти минут инженера.
Снова мертвящая духота. Полицейский участок, сонные, увешанные медалями городовые… Бороться! Бежать!..
— Туан, пора! — оторвал его от воспоминаний голос Дьелантика.
Мертвыми, непробудными казались хижины большого компонга. Спал белевший палатками лагерь. Только на освещенных изнутри полотнищах шатра командующего колыхались нелепые тени.