Михаил Зуев-Ордынец – Сказание о граде Ново-Китеже (страница 62)

Провожал их весь город. Они стояли, окруженные посадскими, с лицами, распухшими от укусов гнуса, обородатевшие. Стояли, не отводя глаз от изнуренных лиц новокитежан, и глотали горькую почему-то слюну.

Капитан снял фуражку и сказал дрогнувшим голосом:

— Ну, простимся, братцы!

Целовались неумело, по-мужски, тискали руки, вытирали рукавом глаза. Прощался и Сережа с ребятами. Держался он твердо, только лицо кривилось. Юряте он подарил свой чудо-нож, а всем другим ребятам — по горсти стреляных автоматных гильз. На. городской заставе, когда ребята уже остановились, он вдруг вспомнил и закричал:

— Ребята, вы Вукола в полузащите попробуйте! Слышите? А Завида на левый край поставьте. Обязательно! Слышите?

На заставе простился и Виктор с Анфисой. Опять, как на качелях Ярилина поля, разверзлась перед Анфисой погибельная бездна, но твердо было ее мокрое от слез Лицо. Виктор взял в ладони ее холодные, бессильные руки.

— Не зову я тебя сейчас идти со мной. Впереди у нас будет новая разлука. Я на войну уйду. Не забывай меня и клятвы нашей не забывай.

Она прижала руки к горлу жестом беспомощным, обреченным и сказала с беспросветной горечью:

— Справлюсь ли я с сердцем своим, не засушит ли меня тоска по тебе, любый мой?.. Сердце щемит. Встречусь ли снова с тобой?

Любовь, нежность, тоска сжали горло Виктора. Он привлек ее к себе и стал целовать ее обмякшие губы, шелковистые брови, мягкие ресницы. Она молчала на его груди, даже дыхания не было слышно, и простилась с ним легким прикосновением губ к его лбу, не обнимая. И отошла. Тотчас обняла её нежно Дарёнка.

— Не кручинься, государыня Анфиса. Судьба разлучает, судьба и прилучает. Так-то!

Анфиса покачала безнадежно головой. Она не верила, не надеялась.

За последними домами Рыбного посада провожавшие отстали. В тайгу с мирскими шел Пуд Волкорез — указывать дорогу, Некрас Лапша — менять лошадей в таежных деревнях, а еще Истома и Птуха. Юноша летел на Русь вместе с мирскими: много раз просил он об этом капитана, а мичман заявил, что он только тогда спокоен будет, когда увидит, что «Антошка» взлетел благополучно.

На сопке, редко поросшей сосной, остановились и в последний раз оглянулись на град невидимый, богоспасаемый. Он лежал внизу веселый, залитый солнцем, нарядный и, скрывая нищету свою и убожество, слал уходящим последнюю улыбку. Бледным золотом сияла чья-то крыша из новой соломы, кичливо червонным золотом сверкал верх посадничьих хором, нежно голубел купол собора и переливался под солнцем Светлояр. Только обугленные, с сорванными воротами стены Детинца да реденький дымок все еще чадивших остатков домов верховников и стрельцов напоминали о грозных бунташных днях, промчавшихся по древнему городу.

2

В тайге было чисто, свежо. Ветер продувал ее насквозь.; Шли по каляно шуршавшим под ногой прошлогодним листьям, по сочным, стоявшим торчком молодым травам.

Лишь Волкорез шел без шума, будто и не было у него под ногами ни сухих листьев, ни сучьев. Женька снова шарил по кустам, бросался на дразнящие звериные запахи, и глаза его горели охотничьей яростью. Сережа был весел и счастлив. Домой идём, на Забайкальскую улицу! И не надо ему отводить обеими руками упрямо лезущие в лицо сучья или нащупывать неверной ногой скользкий полусгнивший валежник. Спасибо Волкорезу — освободил Сережу от этой муки, посадил верхом на лошадь, тащившую волокушу с бензином.

Но грустен был Виктор. Чувство невозвратимой утраты и какой-то непоправимой жизненной несправедливости теснили его сердце. Он думал об Анфисе.

На ночь отаборились у звонкого ручья. Лапша убежал в деревню за сменными лошадьми. Здесь, когда начало темнеть, и заметили они пожар в той стороне, откуда шли. Там стояли в небе тучи, они то багровели зловеще, то светились недобрым желтым отсветом.

Спали ночью плохо, беспокойно. То один, то другой вставал и смотрел в сторону пожара. А утром заспешили. Лапша пригнал лошадей больше, чем нужно было для волокуши, и люди могли ехать верхами. Теперь, где можно было, пускали лошадей рысью. И на рыси Некрас, то и дело оглядывавшийся, вдруг остановил лошадь и закричал пропаще:

— Спасены души, это Ново-Китеж горит! Он горит, родимый!

Все обернулись. В стороне города в небе встала стена густого дыма.

— В Детинце тлело, а ветерок раздул, и на город перекинулось. Божье наказание! — перекрестился Волкорез.

— Я еду назад! — Мичман круто повернул лошадь. — Товарищ капитан, Виктор Дмитриевич, Сережа, до скорой встречи!

Он хлестнул лошадь и помчался не оглядываясь.

— И куда поскакал, оглашенный! Заблудится, — покачал головой Волкорез. — Некрас, езжай с ним. Найдешь в город дорогу?

Лапша полез пятерней в затылок:

— А чо не найти? Найдем.

— Езжай! — приказал охотник. Лапша повернул было лошадь, но Истома остановил его.

— Погоди чуть, дядя Некрас. — Юноша соскочил с лошади и подошел к мирским. — Говорил я вам не раз, что стремлюсь в мир, яко олень на потоки водные. Мечтание имел, не мешкая, с вами в мир уйти. А душа приказала: останься!.. Ты плохо не думай, Виктор, — шагнул он к Косаговскому. — Ей одной тяжело будет. Людей злых в Ново-Китеже немало осталось. И загорелся город божьим ли попущением, а может быть, и злым умыслом. Новые мученья и страхи. А я хоть малой защитой ей буду. Потому и вернусь в город. Веришь мне? — положил он руку на колено Виктора.

Летчик нагнулся с седла и, обняв юношу, долго не отпускал его, затем крепко поцеловал.

— А ты, Степан, мне дороже брата был, — подошел Истома к капитану. — На многое доброе ты глаза мне открыл, темноту нашу светлил. Крестами бы я с тобой поменялся, побратимами мы стали бы, да не носишь ты креста. Так вот тебе память обо мне.

Он вытащил из кармана большой пятак, из мира вывезенный, с двуглавым орлом под короной, разрубил его топором пополам и половину монеты протянул капитану.

— Как взглянешь на сю половинку, меня вспоминай. Прощай, друг!

— И ты. Истома, не забывай друзей. Не так уж много их на свете. — Ратных протянул юноше руку. — А я тебе «прощай» не говорю, говорю — «до встречи»!

— Увижу ли я мир? Не верю что-то, — с печальным сомнением ответил Истома. Обняв Сережу обеими руками, притянул к себе, поцеловал в губы и в глаза. — Прощай и ты, головка светлая и сердечко соколиное!

Он вскочил на лошадь и с места послал ее намётом. Лапша припустился за ним, болтая на скаку локтями.

Мирские долго смотрели им вслед. Смотрел и Женька, задумчиво склонив набок голову и подняв переднюю лапу. Он не мог понять, почему расстались такие хорошие люди.

Глава 11

Взлет

Полный газ! Ревут моторы.

1

Озеро Чапаева открылось неожиданно. Деревья кончились, и вдруг сразу, как взрыв, ударил в глаза яростный оранжево-красный закат. Два заката! Один в небе над тайгой, второй — в озере.

— Ух ты, до чего ж красиво! — восхитился Сережа. И тут же он вспомнил, что пришло время прощаться с тайгой. Стало так грустно, что даже в сердце вступило. Полна тайга угрюмой дикости, а все же прекрасна она неукротимой, мощной красотой. Но тут же он вспомнил свою Забайкальскую, вообразил, как пойдет по ее асфальту и будет переходить с одной стороны на другую, чтобы почувствовать, какая она широкая и ровная.

Дождались рассвета и начали осмотр самолета. Стоянка в тайге не повредила «Антону». Это выяснилось, когда сбросили с него маскировку, сняли чехлы и опробовали моторы.

— Ни на что не жалуется. Вполне здоров! — обрадовался летчик.

Дружным авралом развернули «Антона» в сторону полета, носом к пропасти, и летчик медленно пошел от пропеллера к краю обрыва, шагами вымеряя длину взлетной площадки. Капитан с сомнением смотрел на Косаговского. А Виктор шел прямой, спокойный, упорный.

— Сколько нужно для взлета? — спросил Ратных, когда Косаговский остановился у края пропасти.

— Не менее ста пятидесяти метров.

— А здесь?

— Здесь меньше.

Летчик поднял большой камень, бросил вниз и зашептал, считая секунды.

— Хорошая пропастина, — довольно сказал он. — Глубина — верный километр.

— Виктор Дмитриевич, я все-таки не понимаю; как вы думаете взлететь? — спросил Ратных.

— Думаю разогнать мотор до нужной скорости и падать в пропасть с работающим мотором. В падении набрать высоту. Все очень просто!

— Действительно, все очень просто! — развел капитан руками. — Легко сказать — набрать нужную скорость. На этой кургузой дорожке?

— Слушайте, капитан! — вдруг разозлился летчик. — Я вас не узнаю. Что вы предлагаете? Идите в самолет и занимайте места.

Капитан решительно и сердито встал.

— Ладно. Пусть будет так. Сережа, прощайся с Волкорезом.

2

Капитан сел на жесткую металлическую скамейку и для чего-то крепко прижал к себе Сережу. Будто-он сможет чем-то помочь мальчику, если…

Виктор дал. газ, и самолет двинулся. За бортом пронеслось перепуганное лицо Волкореза. Летчик дал полный газ. «Антошка» поднял хвост, но не взлетел — бежал, увеличивая скорость. Виден обрыв в пропасть, а скорость — сто. Мало! Мало!

Колеса перестали прыгать по земле. Обрыв! Скорее ручку на себя! Ну же, ручку на себя!.. Не смей, не трогай ручку! Без нужной скорости самолет скользнет на крыло, и тогда конец!

Самолет падал в пропасть. На висках Виктора выступил пот. Сережа закрыл глаза и прижался лицом к груди капитана. Женька припал к ногам своего хозяина, сунул нос меж его колен: защищай в случае чего! Ты все можешь!