Михаил Зуев-Ордынец – Сказание о граде Ново-Китеже (страница 54)
— Собачьи сыны!.. Воры!.. Богохульники!.. Рыло вам кабок сворочу! Кости ваши на дыбе затрещат!.. Кровью вашей умоюсь!
— Тю! Ты жива еще, моя старушка? — удивился мичман.
А выбежавший вперед, чтобы все его видели, поп Савва погрозил старице кулаком:
— Волкоеда горбатая! Мы тебя самою на дыбу вздернем!
Из толпы старице злобно кричали, но на крыльцо не решались подняться. Злая, жестокая, ненавистная, а все же святая, непогрешимая.
— Мне просто смешно! — вспыхнул мичман и кинулся к крыльцу. — А ну, кто храбрый, за мной!
Посадские дружно двинулись за ним и остановились. Стрельцы, ощерив зубы, с лицами, бледными от страха и ярости, взмахнули саблями. Не чуя себе пощады, они решили драться отчаянно.
Вдруг из толчеи выдралась Дарёнка, схватила тяжелую бочку, приподняла ее и швырнула в защитников крыльца:
— Их, собак, вот как шибать надо!
Бочка с грохотом обрушилась на ноги стрельцов, и они свалились со ступеней, взвыв от боли и выронив сабли из рук.
— Бона какими делами наши бабы заниматься начали, — сказали удивленно из толпы.
А Дарёнка, увидев Птуху, начала кокетливо заправлять под повойник выбившиеся волосы.
— Ой, чтой-то я, баба, не делом занимаюсь! Уйдут мои квашни. Быть сёдни толчку без моих пирогов и калачей!
Мичману было не до Дарёнки. Он влетел на крыльцо, схватил старицу в охапку, подтащил к двери и шлепком в зад перекинул ее через порог:
— Сыпьте, мадам, и чтоб мне тихо было! Он первый ворвался в хоромы, за ним побежали Ратных, Косаговский и десятка два посадских. Остальные хлынули к пороховому погребу.
В гулкой его глубине вдруг закричали многие голоса, а!1з дверей вылетел главный сыщик Патрнкей Душан. Он прятался в дальних погребных подвалах и теперь пробивался, размахивая длинным стрелецким копьем. Алекса Кудрезапко, предводитель посадских, захвативших пороховой подвал, стиснул зубы, вырвал из рук посадского топор и кинулся на подглядчика. Ловким, сильным ударом он перерубил древко Патрикеева копья и всадил топор по обух в спину Душана.
— Получай! Скольких ты предал, собака! Но больше всего шуму было около соляных амбаров. Посадских, валивших в амбар, встречал Софроний:
— Тащите, спасены души, соль-матушку! Без соли и хлеб не естся, без соли и стол кривой. Отводите душеньку, солите ее круче!
И посадчина отводила душу, хватала соль горстями, лизала, жевала и кряхтела от наслаждения.
2
Капитан, Косаговский и Птуха медленно вышли из харом.
— Убежал в суматохе из Детинца, Не иначе — говорил встревоженно Ратных. — И карту Прорвы унес, язви его!
В знакомой Косаговскому горнице на верхнем этаже хором они никого и ничего не нашли. Валялась на полу японская лакированная шкатулка, раскрытая и пустая.
К ним подошел Истома и сказал убито:
— В хоромах я тоже был, государыню Анфису искал. Не нашел. Сама ли спряталась от буйства народного а может, старица и верховники ее…
Он не докончил, опустил голову. Косаговский нервно откинул прядь волос со лба и отвернулся. Капитан обнял их обоих за плечи.
— Не будем голову вешать. Найдем Анфису. Не под землю же ее спрятали. — И снова, охваченный тревожным беспокойством, заговорил взволнованно: — Мешкать нам нельзя, товарищи! Весь город надо вверх тормашками перевернуть, а найти Памфила-Быка. И тайгу надо обшарить. Где Будимир и Волкорез, язви их! Как сквозь землю провалились! — сердито закончил он.
— Они в оружейной избе, — сказал Истома. — Стрелецкое оружие всякое на подводы грузят. В посады повезут. А скоропалительное оружие, сколь ни искали, не нашли.
— И эту тайну Памфил-Бык унес! Пришли ко мне немедленно есаулов, Истома. — И, когда юноша подался вперед, выражая стремительную готовность, капитан остановил его: — Погоди, не беги! Прежде всего найди Сережу. Плохо мы за мальчиком следим, — посмотрел он на летчика. — Ему вообще здесь не место, а он тут, я уверен! Беги, беги, Истома!
Истома убежал.
Капитан сел на ступени крыльца и, подтягивая голенища брезентовых сапог, сказал задумчиво:
— Странно… Мне все время кажется… вот-вот появятся памфиловские чахары и… Где мои есаулы, язви их! — снова рассердился Ратных. — Загуляло мое воинство. Видите, что делается?
Веселье в Детинце шло во всю ивановскую. Из посадничьего погреба выкатили бочки с пенником, медами и брагой. Топорами выбили днища, пили горстями, шапками, ковшами. Быстро пьянели. Посадский, зеленый, изголодавшийся, пустился в пляс.
— Отгуляем, отпируем за всю нашу работу! За весь Ободранный Ложок отпляшем! — кричал он, пьяно топчась на месте.
На пару ему плясать выскочил Псой Вышата. Положив одну руку на затылок, другую уперев в бок, он мелко засеменил ногами, припевая:
— Отворили уж! — кричали ему весело и грозно. — Так отворили, что и ворота вышибли!
Коли пляшет Псой, будет плясать и Сысой. Он тоже заломил руку, тоже подбоченился, заголосил часто-весело:
Песня оборвалась недопетая. Сысой положил руку на грудь, удивленно посмотрел на людей и медленно начал падать. Лег на землю тихий, робкий, словно улегся спать, и растекалась около него лужа крови. В шуме, гаме, в песнях никто не услышал выстрела. И только в наступившей оторопелой тишине грозно прозвучала длинная очередь.
— Автоматы! Японские! — вскрикнул капитан. — Это братчики!
Нежно запели пули, будто рядом, около уха или над головой, рвались туго натянутые тонкие струны. Братчики выбежали из широко распахнутых дверей собора и пошли цепью, бросая в воздух короткие, рваные автоматные очереди. Их было четверо, три скуластых чахара в засаленных далембовых халатах, запахивающихся направо и расшитых по груди желтыми и красными узорами, как одеваются наши забайкальцы или буряты. Четвертый был русский, с тонким, но опухшим лицом интеллигентного пьяницы.
«Вот он, князь Тулубахов!» — подумал Косаговский.
А капитан сказал раздумчиво:
— К началу боя Памфил опоздал братчиков привести. Но откуда он их вызвал?
— Как они в Детинец прошли? — крикнул с отчаянием летчик. — Ведь кругом были дозоры Алексы. И почему они в соборе прятались?
— Глядите! Вот он сам, Памфил-Бык! — заволновался, закипел мичман. — Знать бы раньше, что он за птица!
Памфил вышел не спеша из собора. Одет он был в помятый серый пиджак и черные суконные брюки, заправленные в кирзовые сапоги. На голове его пузырилась некрасивая, дешевая кепка.
Чахары дали из автоматов несколько очередей широкими веерами по толпе посадских, и лавина кричащих людей помчалась к воротам, оставляя на земле оброненные шапки, брошенное оружие, неподвижных убитых и корчившихся раненых.
— Спасены души, стойте! Не бегите! — раздался отчаянный одинокий крик. — Слабость пресеки, робость рассей! Силу друг в друге поддерживай!
Это кричал Алекса Кудреванко, высоко, призывающе вскинув руки.
— Их горсть, их всего пятеро! Сомнем! Растопчем!
Князь Тулубахов, услышав этот крик не потерявшего голову человека, провел по поясу Алексы автоматной очередью, и перерезанный ею солевар сначала склонил кудрявую голову, потом рухнул на землю во. весь рост.
— Алекса, милый!.. Как же это? — закричал жалеюще Птуха.
— За все ответят! — сжал кулаки капитан и скомандовал: — За угол перебежкой, пока они нас не увидели!
Перебежкой по одному, пригнувшись, они перебрались за угол посадничьих хором и нашли тут Сережу, Истому, Митьшу Кудреванко и, конечно, Женьку. Капитан с тревогой посмотрел на Митьшу, но мальчуган был счастливо возбужден и с любопытством таращил неулыбчивые свои глаза. Значит, он не видел смерти отца. А Виктор набросился раздраженно на брата:
— Сорванец, беспризорник! Я тебе уши оборву! Где тебя носило? Здесь милиции нет, чтобы тебя искать!
— Чего ты, правда? — обиделся Сережа. — Вечно он за меня переживает и сразу ругаться. Мы с Митьшей соль раздавали. Ух, здорово получилось! А можно выглянуть, посмотреть, как из автоматов стреляют?
Брат молча погрозил ему кулаком, сделав свирепое лицо.
— Подумаешь! — протянул пренебрежительно Сережа. — Ой! Пуля! — не успев испугаться, удивленно вскрикнул он.
Над головами их, в бревна стены, ударили пули.
— Заметили нас. Сюда идут! — встревоженно сказал Косаговский.