Михаил Зуев-Ордынец – Сказание о граде Ново-Китеже (страница 56)

— Моя мета, моя работа, — указал Памфил пальцем на изуродованное ухо капитана.

— Что?.. — отступил Ратных. — Да вы кто?

— Полковник Колдунов! — поклонился Памфил коротким офицерским поклоном. — Штаб-офицер Харбинского конного полка к вашим услугам!

Пахнуло на капитана жаром горящих камышей на озере Самбурин, оглушил грохот бешено скачущих коней и древний боевой клич монголов: «К-ху!.. Ху…у…у!..» Взблеснула его сабля, занесенная для удара, а под саблей — это лицо с закушенной губой, с острым подбородком и пустыми глазами. Никогда, ни к кому не испытывал капитан такой лютой, тяжелой ненависти, как к этому стоявшему перед ним человеку.

— Ваша работа, не отказываюсь, — медленно сказал Ратных и вытянул палец к горлу братчика. — А это вот тоже озеро Самбурин. Это моя работа!

Колдунов схватился за горло, где под высоким воротом рубахи был скрыт безобразный красный и бугристый шрам, притянувший к груди его острый подбородок. Он бешено оскалился, сказал свистящим шепотом:

— Глупо я сделал, что стрелял в тебя на скаку. Саблей бы тебя достать, развалил бы на две половинки!

— Едва ли. Я костистый, — угрюмо усмехнулся Ратных. — Ну и богатый же послужной список у вас, Колдунов. Корнет царской армии, гусарский поручик у Колчака. Гусарскую бескозырку сменили на меховой малахай конно-азиатской дивизии барона Унгерна. Восстанавливали с ним Великую Монголию, былую империю Чингисхана. В монгольской степи «ставили вешки» — пленных красноармейцев и партизан зарывали по горло в землю на съедение волкам.

— Мы сражались за святое дело, за единую, неделимую Россию, за православную веру! — гордо выпрямился Колдунов.

— Сражались вы за единую, неделимую и за православную веру и грабили церкви, монастыри, а заодно мечети и буддийские дацаны. А когда вышибли вас из Монголии, пошли на службу к микадо.

Колдунов сдвинул брови и тяжело усмехнулся:

— Будем изучать мой послужной список или перейдем сразу к делу? Разговор есть. Очень серьезный!

— У нас с вами разговоры всегда очень серьезными бывают. Говорите! — привалился к стене Ратных.

Колдунов бычьим взглядом, исподлобья обвел лица стоявших перед ним людей. Он искал на этих лицах растерянность, страх и не нашел их.

— Я могу поджечь собор и зажарить вас, как рябчиков. А я принес вам жизнь и свободу. Завтра вы будете дома. Я дам вам бензин для полета. Устраивает вас это?

— Вполне, — кивнул головой капитан. — Пора нам домой, загостились мы здесь. Но с вашей стороны будут, конечно, какие-то условия?

— Да. Слушайте мои условия. Колдунов помолчал, глядя прямо перед собой. В глазах его был мутный страх затравленной собаки.

— Минуточку! — выставил капитан ладонь. — Мне почему-то кажется, что разговор у нас будет не для детских ушей. Отойдемте!

Все, кроме Истомы и ребят, ушли в алтарь и закрыли алтарные двери. Колдунов, сдвинув Евангелие и крест, сел на престол; капитан, летчик и мичман стояли, прислонясь к стене.

— Вот мои условия: в самолет сяду не я один, а все мои парни.

— Вариант с вашим индивидуальным полетом отпадает? — весело удивился Косаговский.

— Отпадает, — угрюмо ответил Колдунов.

— Понятно. Не прошел номер! — сказал капитан. — А сколько вы платины берете с собой?

— Пустяк! Я возьму мешочек на пуд, не больше.

— То есть на двенадцать тысяч долларов! — уточнил Косаговский. — Погубит вас жадность, Колдунов!

— Я выхожу на пенсию, — криво ухмыльнулся братчик. — Буду марки коллекционировать и разводить тюльпаны. Нужен же мне кусок хлеба на старость.

— Любите вы комфорт. Колдунов! — покачал головой Ратных. — Подавай вам самолет. А почему бы не пешочком? Дорогу в Харбин вы знаете. Но едва ли удастся вам прорваться обратно в Маньчжурию.

— Да, трудности будут большие, — в тяжелом раздумье проговорил Колдунов. — Добывая бензин, мои конники наделали много шума. Ваши пограничники, капитан, обложили нас, как зверя. Они уже ждут нас на выходе из Прорвы.

— У вас ясная голова. Колдунов.

— Благодарю за комплимент. И мне хочется спасти эту ясную голову. А спасение только в самолете. Не скрываю, что мы пойдем ради этого на самые крайние меры! Вы, конечно, уже догадались, как мы прошли сюда?

— Уже догадались. Подземным ходом.

— Возможно, вы даже открыли его?

— Возможно.

— Но воспользоваться им вы не сможете. Вы заблудитесь в подземных лабиринтах. Нужен ключ, у вас его нет. Вы в западне!

— Вернемся к вашим условиям.

— Это не мои условия. Это план князя Тулубахова. Вы, Косаговский, перебрасываете нас в Маньчжурию, а перед взлетом ваши друзья получают от нас карту Прорвы. Они смогут спокойно вернуться домой. Согласны?

Все почувствовали, как внутренне сжался Колдунов, ожидая ответа.

— Не согласен! — резко ответил летчик.

— Тогда все осложняется, и картина становится мрачной. Мы врываемся в собор. Короткие очереди из автоматов. Перебиты все, кроме вас, Косаговский, и вашего брата! (Косаговский повернулся и уперся лбом в стену. Видно было, как вздрагивают его плечи.) А вас спросят в последний раз: согласны вы лететь с нами? Не согласитесь, будет убит ваш брат на ваших глазах!

— Я согласен! Летим! — рывком обернулся Виктор. Капитан молча рванулся к нему, но летчик остановил его вытянутой рукой:

— Молчите, капитан! Лучше мне одному погибнуть, чем всем вам.

— Погибнуть? — поднял брови Колдунов. — Кто говорит о гибели? Я знаю, какие безумные мысли бушуют сейчас в вашей голове. Вы утащите нас в Совдепию. — Голос братчика загустел от угрозы. — Не выйдет! Мы сидим сзади вас с автоматами. А может быть, вы решитесь устроить аварию, угробить нас и себя? И это не позволим! Вместе с вами полетит ваш братишка. Убивайте родного брата. Все предусмотрено!

Виктор привалился плечом к стене, обхватив голову руками. Братчик, сидя на престоле, взял Евангелие, начал не спеша его перелистывать, с любопытством разглядывая древнюю рукопись. И вдруг громко, оживленно сказал:

— Послушайте слова Христа! — И он прочитал медленно, водя пальцем по строке Евангелия: — «Блажен, иже положит душу свою за други своя». Это к вам относится, Косаговский! Не хватайтесь за голову, соглашайтесь!.. — Он слез с престола. — Игра наша затянулась, капитан, но я вам даю время обдумать. Я знаю. Вы соберете общее собрание и будете голосовать. Пожалуйста! Даю на это время. Завтра ровно в полдень я постучусь в соборную дверь и потребую окончательного ответа-

Он ушел, не обернувшись, пренебрежительно показывая, что он ничего и никого не боится.

— Эффектно ушел, как актер на сцене, — зло улыбнулся капитан. — А у самого поджилки дрожат!

— Вот полундра так полундра! — Мичман сел, уткнув лицо в ладони, и застонал, как от зубной боли. — Кошмар! Это же кошмар!

— Слушайте, товарищи, — неестественно спокойно заговорил Виктор. — Я решил. Лечу. Забираю Сережку — и лечу! Советские люди не осудят меня: они поймут, что я сделал это ради спасения друзей.

— Вы не спасете нас, Виктор Дмитриевич! — горячо возразил капитан. — Нас с Федором Тарасовичем они не выпустят отсюда живыми. Слишком много мы знаем про них. И вас они передадут майору Иосси. И Сережа погибнет.

— Возможно! Но есть хоть какая-нибудь надежда спасти вас.

— Вот что! — поднялся мичман, улыбаясь со злой иронией. — Давайте соберем общее собрание, как говорил этот жлоб, и проголосуем. Кто за то, чтобы таким подлым способом спасать свою жизнь? Я против. Кто за? Нет! Воздержавшихся? Тоже нет! Единогласно!

— Что же делать? Что? — измученно крикнул Косаговский.

— Ждать! — ответил капитан, — До двенадцати ноль-ноль завтрашнего дня у нас немало времени. Я крепко надеюсь, что посадские нас выручат: Будимир и Волкорез, есаулы мои, живы. Ждать и надеяться!

Мичман пожал плечами и развел руки:

— Не очень это весело. А что кроме будешь делать?

Глава 7

Подныр

Она спокойно повернулась и повела их через отверстие в стене по уходившему вниз потайному коридору освещаемому только свечой, которую замыкавший шествие Вашингтон успел захватить со стола. Наконец они подошли к массивной дубовой двери, сплошь забитой ржавыми гвоздями.

1

Собор был темен и тих. Такая таинственная тишина бывает только в пустых ночных храмах. Пахло ладаном, церковной пылью, плавленым воском. Принесенный Истомой из алтаря многосвечннк, зажженный на все семь свечей, бил светом в лицо спящего Сережи, и он недовольно морщился. Мнтьша рядом с ним спал с улыбкой на лице. Капитан Ратных, Истома и Птуха спали бок о бок с ребятами, будто оберегая их. А Женька, свернувшись клубком и сунув морду в пах, спал в ногах Сережи. Пес спал неспокойно, то и дело открывал один глаз и смотрел заботливо на дежурившего летчика.

Виктор сидел на полу, привалившись к стене. Как и все эти дни, он и сейчас думал об Анфисе. «Есть ли надежда на нашу встречу? — спрашивал он себя и боялся ответа. — Смерть ее отца!.. Сможет ли она простить это?..» Но была в душе его надежда на какой-то случай, который все исправит, уладит, успокоит.

Он поднял правую руку и поглядел на перстень — подарок Анфисы. «Пусть будет он тебе вечной памятью обо мне!..» — вспомнил он слова девушки. Но гранат сейчас не излучал внутренний свет, не сыпал горячие искры, был темен, слеп, тускл. Сердце Виктора снова сжали страх и безнадежность.

Женька вдруг открыл глаза, поставил торчком уши и, злобно залаяв, кинулся к двери. В дверь осторожно стучали. Капитан, привыкший по тихому зову одним рывком сбрасывать одеяло и сон, вскочил и подбежал к двери.