Михаил Зуев-Ордынец – Сказание о граде Ново-Китеже (страница 30)
— В верхнем ряду, рядом с евангелистом Лукой, монахиню видишь? — снова спросил Истома, указывая на свод. — Это Анна, первая наша старица. Великой и светлой души человек. Она наших предков от пытошной муки спасла, от царской петли и плахи увела. Спрятала наших прадедов здесь, в глухом таежном закуте, посреди болотных зыбунов. Пойдем, могилу ее покажу.
2
Дальний храмовой придел был отделен от главного нефа железной, грубо кованной решеткой. Скрипнула тяжелая дверь, и они вошли под низкие, давящие своды погребального придела.
Здесь было темно, только где-то в глубине кроваво светилась одинокая лампадка. Истома пошарил в стенной нише, вытащил толстую свечу и зажег ее. При скупом свете свечи Виктор увидел ряды голубцов, древних намогильных памятников, маленьких, до половины человеческого роста, избяных срубов с крестом на коньке. На крестах были вырезаны славянской вязью имена усопших стариц. Истома подошел к голубцу под красной лампадой.
— Старица Анна! — благоговейно перекрестился он и поднял повыше свечу. — И прочие ново-китежские старицы тут покоятся. Читай на крестах их имена.
И Виктор читал имена странные, звучащие из глубин веков: Праскудия, Меропа, Голендуха, Пестимея, Амелфа, Улита.
— Голубцы эти, — сказал Истома, — только надгробия, а похоронены старицы в подполье собора, там они земле преданы. Вот дверь туда, — подошел он к небольшой железной двери в ногах гробницы старицы Анны. — За дверью ступеньки вниз, к их святым могилкам.
Виктор потрогал огромный замок, висевший на железной двери.
— Всюду у вас запреты и запоры. И мертвых под замком держите!
— Истинно говоришь, на все живое у нас запреты, запоры и оковы. Стариц возьми. Девчонками постригали, заживо в гроб клали. — В тихих васильковых глазах Истомы появилась тоска. — Эх, Виктор, нельзя жизнь во цвете губить, нельзя у горячего молодого сердца отнимать радости земные!
— Анфиса добровольно идет на постриг? Она согласна на это? — не сдержав волнения, спросил Виктор. Истома тихо покачал головой, не поднимая ее.
— Ее согласия не спросят. Указала старица — отрублено!
— А мать?
— Сиротка она. Умерла ее матушка.
— Отец, посадник, тоже согласен?
Истома ненавидяще сузил глаза.
— Кабан Густомысл за власть не токмо дщерь свою, и душу отдаст! Чай, ждет не дождется, когда Анфиса старицей станет. Тогда он истинно царем ново-китежским станет, мономахом!
— Нельзя этого допустить, нельзя! — схватил Виктор за плечи Истому и, забывшись, начал трясти его. — Надо помочь ей, слышишь, Истома?
Юноша ответил безнадежным жестом руки и движением плеч.
— Немыслимое говоришь. Анфису от пострига нам не спасти. Сие свыше сил наших. Одно осталось — токи слезные лить.
Виктор дрогнул лицом и взял юношу за руку.
— Ты любишь ее, Истома?
Спросил и почувствовал, что задал ненужный вопрос.
— Одному тебе, Виктор, выдам тайну мою. Люблю.
— Она тебя тоже любит? — быстро спросил Виктор и удивился, уловив в своем голосе ревнивую нотку.
— Молчи! — неистово шепнул вдруг Истома и дунул на свечу. — Анфиса!
Виктор тоже увидел ее. Она стояла у гробницы старицы Анны. Кровавый свет лампады заливал ее лицо. Она молилась. Виктор слышал исступленный шепот ее молитвы, и горькая нежность охватила его.
— Каждый день приходит молиться на могилку старицы Анны, — одним дыханием шепнул Истома. — Тяжко ей.
Анфиса тяжело, прерывисто вздохнула, будто сдерживая рыдание, и рухнула на колени. Припав лбом к полу, она замерла.
Удушливое чувство надвигающейся непоправимой беды охватило Виктора. Не колеблясь, не раздумывая, он пошел к Анфисе. Девушка услышала его шаги и быстро поднялась с пола. Легкий шелковый опашень с длинными, до земли, рукавами, надетый в опашь, внакидку, соскользнул с ее плеч и упал на пол. Увидев мирского, она резко отвернулась, но не выдержала и взглянула на Виктора коротко и быстро. Тоска была в ее глазах, а в изгибах губ — беспомощность страдающего ребенка.
Неслышно подошел Истома. Он улыбнулся девушке. Была улыбка эта такой нежной и просветленной, что Виктору стало неловко. Будто подглядел он в душе юноши от всех таимое чувство.
— Все молишься, Анфиса? — печально спросил он. Девушка дрогнула плечами, будто пахнуло на нее могильным холодом. Она стояла, сложив крестом руки на груди, тонкая и четкая, грустная и беспомощная.
— Все молюсь, Истомушка, — подняла она глаза на юношу. — Да минует меня страшная сия чаша…
Губы ее задрожали и, поникнув, она быстро пошла к выходу из придела. Виктор поднял ее опашень и побежал вслед. Он догнал ее возле железной решетчатой двери и накинул опашень, ласково коснувшись узких девичьих плеч.
Девушка остановилась и обернулась. Взгляды их встретились. Что-то хорошее увидела она в мальчишечьих застенчивых глазах Виктора и улыбнулась. Тоненькая паутинка тихой ласковости протянулась между ними.
— Ишь ты, ласковый какой, видать, шелковой травой тебя младенцем пеленали, — чуть слышно сказала она.
Виктор молчал и неотрывно, изумленно и восторженно глядел на Анфису.
— Не гляди так, — нерешительно закрылась она рукой. — Пожалеешь потом.
Она резко отвернулась. Взлетел зеленый шелк ее опашня — и нет уже ее, только в глубине собора слышны быстрые убегающие, всполошенные шаги.
Виктор оперся локтями о железную решетку и стоял так, пока не смолкло под сводами собора эхо Анфисиных шагов. Тогда встревоженно рванулся и побежал к дверям собора.
3
На соборной паперти стоял один Истома. Пуст был и посадничий двор. Пусто было и на кривых черных улицах Ново-Китежа. Протащилась, увязая в грязи, неуклюжая телега. Мужик нещадно хлестал шатавшуюся в оглоблях лошадь. Проехал конный стрелец. От Светлояра поднимались женщины с корзинами мокрого белья на коромыслах. В каждой корзине пуда по два; женщины согнулись, шли еле-еле. Около церкви лениво дрались нищие.
— Немота какая! — с тоской проговорил Истома. Но колыхнулась немая тишина. Из посадничьего сада прилетела песня. Два девичьих голоса взвились, как только могли, высоко:
— Вырастешь коса, и под черный монашеский шлык тебя! — стоном вырвалось у Истомы.
А девичьи голоса все выше поднимали песню, выше берез, выше соборных куполов, выше туч.
Виктор схватил свисающую на лоб прядь белокурых волос и с силой рванул ее.
Глава 11
Ярилино поле
Ударил его Ярило по голове золотой вожжой…
1
Отцвели в посадничьем саду кудрявая черемуха и душистая сирень. Крепче запахло из оврагов грибной сыростью, зацвела рожь, заколосился овес, и пришли на землю самые длинные дни, пришли самые короткие, хмелевые Ярилины ночи.
Верит народ, что этими короткими ночами скачет по земле светлый бог Ярило[32], добрый и веселый Яр-Хмель. Скачет он, юный, радостный, на белом коне, в белой одежде, а в руках у него пук ржаных колосьев. И кружит веселый, радостный бог сердца и головы парней и девушек хмельными, любовными чарами.
Истома пришел звать мирских на Ярилино[33] поле. Какую-то особенную чистоту и ясность придавала юноше его белоснежная одежда: белая длинная рубаха с красной оторочкой, белые шаровары и онучки и высокий, с узкими полями шляпок из белой поярковой шерсти.
— Ты, Истома, настоящий Ярило! — улыбнулся Косаговский, любуясь юношей.
— Еще не Ярило, а буду им, коли в хороводе от девушек пук ржаных колосьев получу. Есть у нас обряд такой, — улыбался ответно Истома. И начал торопить мирских: — Идти пора. Наши девки заждались, чай, мирских красавцев.
Со двора вышли втроем. Сережа ушел раньше, за ним зашли ребята. Город замер в горячей летней тишине, только пчелы гудели в садах да звенели на берегу Светлояра хоровые девичьи песни.
Озерный берег гудел, пестрел цветными рубахами и сарафанами. Дудели берестяные жалейки, вздыхали сопелки, деревянно пел гудок, переливалась свирель бузинная и тарахтел бубен, глупый и веселый. Дальше от берега, в роще, галчатами кричали ребятишки, игравшие в футбол. Оттуда доносился и радостно-ошалелый лай Женьки. Значит, и Сережа был там.
— Глядите-ка, Степан Васильевич, — сказал Косаговский, когда они вошли в рощу, — Сысой посадских агитирует.
— Политзанятие с сиднями проводит, — улыбнулся капитан.
Путята сидел на траве среди посадских. В стороне лежал Псой Вышата.
— Изволочили нас верховники брюхатые, изнеможили до последнего, — тихо, опасливо оглядываясь, говорил Сысой. — На Ободранном Ложке трещат наши пупы. Доколе терпеть будем?
— В топоры, спасены души! — выкрикнул зло посадский, хлестнув прутом по земле. — Пущай старица и посадник оттыкают дыру в мир! Они туда дорогу знают.