Михаил Зуев-Ордынец – Сказание о граде Ново-Китеже (страница 13)
— Люди владущие, сильные! — Псой, вытянул руку, в ту сторону, где над избенками города высились на холме стены и башни Детинца. — Живут на холме, наверху, потому и зовутся верхними людьми. Они в Детинце на полную душу живут, а у нас видишь как? — указал он на покосившиеся избы. — Все валится да гнется, скоро и затвориться нечем будет.
— А почему? Душа ни к чему не лежит, вот почему, — безнадежно проговорил робкий мужичок.
— Что там блестит на солнце? — спросил капитан, глядя на Детинец.
— Терем златоверхий. Золотая голубятня! — ответил угрюмо Псой. — Только в ней не голуби, а коршуны живут. Старица и посадник. Теребят нас, посадчину, как коршун курчонка; Не принесешь в Детинец белое железо, и соли тебе нет.
— Какое белое железо? — удивился Ратных. — Где бы его добываете?
— Сказал бы, да не ведено про белое железо говорить, — покосился Псой на конвойных стрельцов. — Ничего, поживешь — узнаешь, может, сам косточки сложишь на Ободранном Ложке, — со зловещим намеком проговорил Псой.
— Мне просто смешно! — сердито сказал Птуха. — Кошмар, до чего вы скучно живете. Хуже некуда! Даже без соли кушаете.
— А чо делать? — по-петушиному покосился на него Псой.
— Научу. Слушайте в оба уха! Вы что, не можете показать этому Детинцу, где раки зимуют? Пыль с них сдуть? Поворот все вдруг, и от Детинца только дырка останется.
Кто-то, прячась в толпе, сказал с тоской.
— Так, може, на миру, на Руси, у вас бывает, а у нас…
— А что у вас? Ну, чего замолчал?
— Замолчишь, коли глотку заткнут. Пробовали мы пыль сдувать, так после голов недосчитались! — снова крикнули из толпы.
А робкий мужичок вдруг придвинулся к Птухе и, оглядываясь опасливо на стрельцов, спросил быстрым шепотом:
— Скажи, ради Христа, добрый человек, скажи по правде: ты не антихрист?
— Вот морока на мою голову! — вздохнул мичман. — Хочешь, командировочное удостоверение покажу? Сам посуди, у антихристов командировочные со штампом и печатью бывают?
— Врут, значит, наши попы, что на миру сплошь антихристы. Матерь божья, хоть бы одним глазком на Русь глянуть! Омерзело здеся из тайги в небо, как в дыру, глядеть!
— Так беги к нам!
— Попробуй! Так тебя и пустят!
— А кто не пускает? Да ты не бойся, выкладывай,
— Говорили же тебе… Да вот он тащится! Он и не пускает.
Из-за поворота выползла на улицу неуклюжая, скрипучая, без рессор колымага, выкрашенная в ярко-красный цвет. Волокла ее четверка лошадей цугом, в упряжи, увешанной бляхами, кистями и лисьими хвостами. В окно колымаги видны были соболья шапка, тучная борода и опухшее от обжорства и безделья лицо. Сзади, за колымагой, плелись два пеших стрельца с бердышами на плечах. Люди испуганно расступились перед колымагой и не двинулись с места, пока ее скрип не смолк вдали. Тогда послышались негромкие голоса:
— Куды это верховника понесло?
— На Ободранный Ложок, поди. Белое железо в мешок ссыпать.
— Самого его в мешок да в омут! — угрюмо сказал Псой.
— Суеслов, богу и верхним лучшим людям ты противник! Годи, дадут те таску! — лениво, без злости пригрозил мужику стрелецкий десятник. И приказал строго: — Двигай! Шагай ширше, мирские. Липнут всякие!
3
Улица пошла под уклон и, как река в бурливое озеро, влилась в базарную площадь. Здесь, на свежем навозе и по колено в грязи, галдел, кипел толчок. Торговали с рук, со скамей, с лотков, из бочек и кадушек; были и палатки рогожные и тесовые. Над палатками висели на шестах то лапоть, то лоскут сукна, сапог или шапка. Это были вывески. А мясной ряд можно было угадать и без вывески — по стаям собак, с мордами, вымазанными в крови. Мясники тут же на толчке резали скот, палками отгоняя собак, рвущихся к окровавленному мясу. А для рыбного ряда вывеской была вонь такая мощная, что мирские зажали носы.
— Что они, черти, тухлую рыбу, что ли, обожают? — вслух удивился мичман.
— Черти, може, и любят тухлую рыбу, а мы не любим, — откликнулся встрепанный мужик Псой. Он и робкий, с добрыми глазами, шли за мирскими как привязанные. — Рыба на тонях без соли гниет, у баб капуста без соли воняет, мясо тухнет, сало червивеет. Истинно гибель без соли!
— Опять разговор о соли, — тихо сказал Виктор капитану.
— Дельный разговор! Он нам глаза на здешние порядки открывает, — ответил довольно капитан.
Толчок шумел, свистел, пел, кричал. Как на цымбалах, играли гончары, постукивая палочкой по звонкому своему товару. Котельники оглушительно били в котлы и сковородки, сыромятники размахивали дублеными полушубками, вымоченными в дубовых и еловых настоях и в квасах, пьяные орали песни, нищие слезно ныли, ребятишки свистели и дудели на разные лады в глиняные свистульки и дуды. Бабка, ворожея на бобах, пытаясь перекричать базарный гвалт, гадала двум девушкам-подружкам, а те, затаив от страха дыхание, глядели прямо в ее беззубый рот. Была на толчке и стригальня, где мужикам и парням, сидевшим на пнях, стригли волосы, надев на голову глиняные горшки. Земля здесь была покрыта, как кошмой, срезанными волосами.
А за стригальнями увидели мирские невысокий помост из досок, выкрашенный в черный цвет. На нем лежал ворох соломы, подплывший кровью, стоял чурбан с воткнутым в него широколезвым топором. Это была плаха. Рядом мрачно чернела виселица. Ветер с озера тихо покачивал висевшего в петле со связанными за спиной руками. На перекладине виселицы сидели тесно в ряд вороны. Они нетерпеливо перепархивали и скрипуче каркали.
— Хорошую моду взяли — убивать живых людей! — пробормотал ошарашенно мичман.
А Ратных ощутил холодок в сердце: «Плаха… Виселица… Время здесь остановилось…»
Стрельцам пришлось задержаться. Вокруг плахи тесно стояли люди, весело и довольно смотревшие на кнутобойную расправу. Палач, высокий, плечистый, но с маленькой круглой кошачьей головой, осенил себя крестным знамением, поплевал на руки и поднял длинный сыромятный кнут. На кобыле, толстой доске с прорезями для рук, лежал тучный бородатый человек. При первом же ударе он вскрикнул визгливым, бабьим голоском:
— Внемли гласу моления моего, Исусе Христе!
А люди, обступившие плаху, захохотали:
— Чай, спьяну накуролесил, поп Савва — худая слава!
— Известно! Он ковш пенника в один дых пьет!
— Эй, палач Суровец! Удара не слышно! Бей кутью крепче!
Но палач хлестал лениво, без злобы. Люди начали покрикивать раздраженно:
— Суровец, серчай! Сердито бей божью дудку!
— Сухо! Поповской кровушки не видно!
Палач хлестнул с замахом, и поп взмолился:
— Оле, мне грешному, оле, мне несчастному! — А потом заорал: — Полно бить-то, душегуб! Сверх счету кладешь!
И вдруг зрители сразу отхлынули от плахи. В дальнем конце толчка закричали:
— Бирюч едет, спасены души! Новое мучительство выкрикнет!
Конный бирюч заколотил короткой плеткой в большой бубен, надел на длинный шест свою шапку, поднял ее высоко и закричал:
— Слушайте все люди ново-китежские, от мала до велика!
— Ново-китежское радио! — покрутил головой Птуха. — Последние известия!
— Слушайте, спасены души! — кричал, натужась, бирюч. — Ее боголюбие старица Нимфодора и его степенство государь-посадник Ждан Густомысл указали, а их Верхняя Дума постановила: завтра, после заутрени, выйти Кузнецкому посаду на Ободранный Ложок на две седмицы для доброхотного, без понуждения, добывания белого железа! То богова работа! А ослушников благий, в троице прославляемый господь бог великим гневом накажет и опалит, як огнем, а старица проклятие наложит!..
И словно взорвался толчок яростными криками:
— Не на бога работа, а на брюхатых из Детинца!
— У скольких с костей мясо ободрал тот Ободранный Ложок!
Широкоплечий кузнец с подпаленной у горна бородой крикнул железным, громыхающим басом:
— Бирюч, эй! Передай в Детинец: не пойдут, мол, кузнецы на белое железо!
— Да ить ее боголюбие старица приказала, — послышался голос смирного мужика. — Как откажешься?
— А иди ты со своей старицей знаешь куда?! — заорала толпа.
— Детинские верховники народ, как восковую свечу, сгибают, а ее боголюбие крестом их заслоняет!.. «Боголюбие»!
В, толпе становилось все теснее, душнее. Не выдержав, запричитала, как над покойником, женщина, заплакали горько дети. В толпе вздыхали, охали, ругались.
— Доколе же мы будем эту муку терпеть?! — выкрикнул вдруг горячо Псой, встрепанный мужик. — Эх, смелому горох хлебать, а трусу и редьки не видать! На дым ихнее гнездо пустить надобе, за рога взять все ихнее отродье! — погрозил он кулаком Детинцу. — А крышу ихнюю золотую я бы тебе, Сысой, на сарай подарил, — зло засмеялся он, глядя на робкого мужичка.
— Вот это настоящий разговор! — хлопнул Птуха Псоя по спине. — Давай, браток, знакомиться. Как твои позывные? Величают тебя как?
— Псой Вышата я. Народ говорит, что истинный я Псой. И верно, душа у меня злая. А это Сысой Путята, — указал он на робкого мужика. — Мы всегда вместе, нас так и кличут: не-разлей-вода. Плотники мы. Чего хочешь тебе срубим: хочешь — избу, а хочешь — и домовину. А тебя как зовут, друг?