Михаил Зуев-Ордынец – Сказание о граде Ново-Китеже (страница 11)
Он поднялся с пола и увидел на стене белую точку. Подошел, ковырнул ее ногтем. В щель бревна был втиснут сложенный вчетверо изжеванный мундштук папиросы. Развернул мундштук и увидел золотое клеймо: «Бр. Лапины, Харбинъ». Он медленно опустил руку с окурком и прищурил глаза. Они стали узкими и злыми. «Кто курил здесь харбинские папиросы? Значит, «Антон» занес нас в Маньчжурию, в логово врага? Опасность близка, она рядом! Надо быть особенно осторожным. А пока марш из церкви! Скорее! Уйти подальше от этого опасного места!..»
2
Уйти подальше не удалось. Солнце уже село. На красном закате черными силуэтами вырезались высокие ели. Свои затесы на деревьях он не увидит и обратного пути к друзьям не найдет. Стрелять, как договорились, нельзя. Только бы они не вздумали пускать ракеты. Поменьше шума.
Осторожно, оглядываясь на каждом шагу, он спустился с холма к реке, пошел по берегу против течения, забрался в тальник и лег. Лежал на тальниковых сучьях, больно мявших бока и спину, жевал галеты и слушал не смолкавшую и ночью тайгу: тоскующий, призывный свист рябца, хриплое мяуканье рыси, похожее на заунывную песню подвывание волчицы, зовущей волка. Потом тайгу вспугнул не то дикий вопль, не то томительный лешачий хохот. Это кричала сова, возвращаясь в гнездо, в церковь. Церковь! Что там делается сейчас? Кто пришел туда?
Он нащупал в кармане гимнастерки окурок и начал слушать особенно напряженно, и тогда стал подкрадываться предательский сон. Спать нельзя, кругом все непонятно и враждебно, а сон наваливался, теплый, пушистый, словно накрывал с головой мягкой шубой.
Глава 11
Град Ново-Китеж
Цел этот город до сих пор — с белокаменными стенами, златоверхими церквами, с честными монастырями, островерхими теремами, с боярскими каменными палатами, с рубленными из кондового негнущегося леса домами.
Цел град, но невидим! Не видать грешным людям славного Китежа!
Рассвет наконец зародился.
В пихтаче закричали кедровки, и потянула зорька, рассветный ветерок холодил колени под распахнувшейся шинелью. Капитал оперся о землю, чтобы встать, и увидел, что над ним стоит человек, бесцеремонно его разглядывающий. Два маленьких живых глаза на скуластом, изрытом оспой лице сверкали поистине звериным любопытством. Было в одежде этого человека что-то странное, непривычное.
Ратных рывком сел. Но человек в странной одежде упал на него и повалил. И пока он держал за руки несопротивлявшегося капитана, подбежал другой, так же странно одетый, и ловко, быстро обшарил капитана. Пистолет был сорван с разрезанного ремня, отобраны были топорик и компас. Затем его схватили за ворот, пнули ногой в бок и приказали грубо:
— Вздынься, поганец!
Капитан встал и увидел своих друзей. Косаговский был взволнован и встревожен, Сережа испуган, а Птуха сверкал цыганскими глазами, значит, был зол как черт. На лице мичмана багровела длинная глубокая царапина через всю щеку, а обут он был почему-то в поршни из сыромятной кожи, такие же, как и на ногах всех странных людей, стоявших кучкой в стороне. Ботинки мичмана напялил один из этих людей. Видимо, непривычный к такой обуви, он не зашнуровал их, и шнурки тянулись за ним сзади. Невдалеке от Сережи, не отрывая от него глаз и нервно облизываясь, сидел столбиком Женька. Пес чувствовал, что его хозяин и друг в опасности, и ждал сигнала, чтобы ринуться на выручку.
— Как вы думаете, куда мы попали, Степан Васильевич? — шепотом спросил капитана Птуха. — Что это за люди, никак не разберу. Борисы Годуновы какие-то! Я с первого взгляда подумал — маскарад. Потом, гляжу, нет, не маскарад. Я их за бороды таскал. Настоящие, не приклеенные.
— Это стрельцы, мичман,
— Стрельцы? — выкруглил удивленно глаза мичман. — Что вы такое говорите! С ума можно сойти!..
Все посмотрели на рослых, плечистых бородачей, стоявших в стороне около своих низкорослых, головастых лошаденок. Одеты они были в долгополые кафтаны зеленого цвета. «Из бильярдного сукна», — подумал Косаговский. На кафтанах, поперек груди, были нашивки-застежки из серебряного галуна. Через левое плечо у каждого перевязь-берендейка с висящими на ней патронами, на головах у всех остроконечные шапки-шлыки, отороченные лисьим мехом. Вооружены стрельцы были бердышами и длинноствольными кремневыми пистолетами.
Ратных насчитал десять стрельцов, одиннадцатым был их командир, десятник. Он отличался от рядовых широким серебряным галуном на шапке, поперек меховой опушки.
За кушак десятника рядом с длинной пистолью был засунут и капитанов «ТТ».
— Как это можно объяснить, Степан Васильевич? — спросил с невеселым любопытством Косаговский. — Стрельцы в двадцатом веке?
— Есть у меня на этот счет кое-какие мысли, но говорить боюсь. Все это так фантастично! Вчера днем я встретил в тайге двоих людей. Они, видимо, подняли тревогу, и стрельцы устроили на нас облаву. Не понимаю только, почему они нас за врагов считают?
— И я это заметил. Отношение к нам враждебное. — В голосе летчика слышались беспокойные нотки. Он посмотрел на Сережу и, понизив голос, сказал серьезно и тревожно: — Ответьте мне, ничего не скрывая, Степан Васильевич. Где мы находимся, по вашему мнению? В Советском Союзе, в Монголии или в Маньчжоу-Го? Я без конца думаю об этом, вспоминаю полет и окончательно запутался. Поймите меня, я не трус, но вот… — Он снова поглядел на Сережу.
— Понимаю. — Ратных потрогал стянутое в узелок ухо и помрачнел. — Я не слышал, чтобы в Монголии была такая дремучая тайга. В Маньчжурии есть, особенно в междуречье Амура, Аргуни, Сунгари. Дикие места, язви их, не диво заблудиться и сгинуть!
Он пощупал карман гимнастерки, где лежал харбинский окурок, решив рассказать о находке в таежной церкви и вызванных ею подозрениях, но к ним подходил стрелецкий десятник.
— Ладьтесь в путь, мирские! — строго сказал он.
— А куда пойдем, дядя? — дружелюбно спросил Птуха.
— Пошто зоблишься[11]? — скосил на него десятник злой глаз. — В пекло пойдешь, нечестивец!
— Не имейте эту привычку — быть нервным, — вежливо ответил одессит и пожал плечами. — Кошмарный характер у этих стрельцов!
— Вязать будем? — спросил десятника один из стрельцов.
— Пошто? Утечь им некуда. Трогай, с богом! Стрельцы сели на коней, а пеших пленников взяли в круг.
Двигались молча. Матерая тайга кончилась, началась редина, потом негустой лесок на месте вырубок, и гари, раскорчеванные уже под пашню. Показалось стадо коров и овец. Мальчишка-пастушонок, в распоясанной рубахе и лаптях, с длинным кнутом-хлопушей на плече, подбежал к стрельцам и что-то спросил, указывая на пленников. Стрелец ответил коротко и сердито:
— Поганцы мирские! Лазутчики.
Пастушонок испуганно попятился, потом плюнул с омерзением и хлопнул кнутом, метя концом по ногам пленников.
— Друзей мы, видимо, здесь не найдем, — невесело сказал летчик.
— Слышали, лазутчиками нас считают. Иначе говоря — разведчиками, шпионами, — откликнулся капитан.
— Вот еще морока на нашу голову! — вздохнул мичман.
За красными стволами молодых сосен вдруг что-то ослепительно засверкало, и открылось неоглядное озеро, с островами, заливами, протоками. Над озером вскинулась громада сопки, с вершиной круглой и белой, в блестках кварца, похожей на лысую голову.
А на берегу озера притулился к белой сопке древний бревенчатый город. Робко жались друг к другу темные, под сопревшими соломенными крышами избы, без печных труб и с крошечными окнами; стояли чуть не на каждой улице нарядные церкви с цветными куполами; раскинулась занавоженная базарная площадь с рядами тесовых и рогожных лавчонок; ближе к озеру исходили паром бани; дальше лениво ворочали крыльями ветряные мельницы. А посередине городских посадов, на холме, кичливо высился кремль-детинец, обнесенный бревенчатыми стенами с пузатыми боевыми башнями по углам. Над стеной поднялся синеглавый собор и высокие терема с крышами: и шатровыми, и в виде распиленных вдоль бочек, и с острыми петушиными гребнями. Из города наносило ветерком собачий лай, тележный скрип, петушиный крик и звонкий девичий голос, звавший теленка: «Теля, теля!..»
— Чудеса продолжаются! Город, как из сказки! — ошеломленно проговорил капитан.
Стрельцы, словно по команде, сдернули шлыки с голов и закрестились на городские церкви. Десятник, тоже крестясь, сказал строго и благоговейно:
— Святой град Ново-Китеж!
Часть вторая
ЗАБЛУДИВШИЕСЯ В ВЕКАХ
Глава 1
На стогнах градских
Внезапно он повернулся ко мне и сказал так просто, как говорят о погоде и самых обыденных вещах:
— Вы, конечно, слышали о переселении душ. А вот случалось ли вам слышать о переселении тел из одной эпохи в другую?
1
Непонятно все вокруг до головокружения! И вправду попали они по меньшей мере в XVII век, влезли в историю, в самую ее середку, как сказал мичман Птуха.
— Кошмар! На что мне сдался семнадцатый век? — с кряхтеньем выдирая ногу, увязшую в грязи, ворчал Птуха. — Мне и в двадцатом было не плохо. А здесь мы будем иметь массу неприятностей. Это я вам точно говорю.
Грязную, ухабистую улицу, по которой они шли, обступили убогие избенки, крытые косматой ржавой соломой или еловым корьем. Окна изб — дыра в две ладони, кошачий лаз, а не окно — затянуты тонко скобленной коровьей брюшиной или бычьим пузырем. Печных труб на крышах нет, топились они по-черному, и дым валил из окон, дверей, из-под крыш, из всех щелей. Над городом низко висел этот дым, будто город загорелся со всех концов. Даже крылец у многих изб не было, только толстое бревно с зарубками вместо ступенек, прислоненное к дверям сеней. Крыши изб просели, заборы и плетни дворов сгнили, ворота завалились. Горькая нищета кричала из всех дырок.