Михаил Жарчев – Электрический бал (страница 33)

– Какого рода звуки? – напрягся Победоносцев. – Щелчки? Тиканье часов?

– Нет… – Старик посмотрел отстранённо куда-то Победоносцеву за спину. – Что-то вроде тихих рыданий и всхлипываний. Точнее не могу сказать…

Председатель был явно не совсем в себе. Обер-полицмейстер понял, что теряет время, и засобирался.

– Можно ли мне хотя бы рассчитывать на гонорар в двадцать пять рублей, что вы обещали мне за сведения об иностранце? Я бы мог купить на них новые батареи. Иначе как же я буду проводить без них сеансы. Ведь это бо́льшая часть моих скромных доходов.

Победоносцев в неверии посмотрел на председателя:

– Награда полагается за сведения о местонахождении Дюпре. Вы же, извольте заметить, никаких подобных сведений мне не доложили. Но, может быть, я смогу помочь вам, если вы позволите воспользоваться вашей консультацией. Раз случай свёл нас сегодня вместе.

Старик поднял брови, морщины на лбу разгладились, и лицо просияло.

– Вот как? Приятно знать, что и наши непризнанные практики способны приносить пользу Отечеству. – Вы знаете, Виктор Георгиевич, клянусь вам, через год, большее, через пять лет, мы научимся вопрошать у умерших, ежели, конечно, предположить, что имело место какое-то душегубство, кто их на самом деле убил. И тогда, я думаю, между нашими ведомствами начнётся настоящее глубочайшее сотрудничество!

– Занимательная картина, – ответил Победоносцев. – Уж не думаете ли вы тогда, что раз завсегда станет известно, кто и что совершил, то и убивать больше никто не станет? Что же вы нас всех без работы оставить хотите?

Старик вздрогнул, будто всерьёз испугавшись, что наговорил лишнего, потом вскочил к серванту и достал пыльный графинчик, на дне которого заколыхалась неопределённого цвета жидкость.

– Выпить не желаете?

– Увольте, Соломон Игнатьевич, не пью. Сделайте милость, скажите, что, по-вашему, может значить эта чертовщина?

Обер-полицмейстер достал из внутреннего кармана листок с шифром, развернул его и положил на столик перед председателем.

Старик убрал графин обратно в сервант, подошёл к Победоносцеву и опустил взгляд на бумагу. Затем беззубый рот его раскрылся, и председатель застыл и побелел так, что кожа на его лице совпала по цвету с всклокоченными волосами. Победоносцев всерьёз подумал, что по злому стечению обстоятельств старика хватил удар.

– Соломон Игнатьевич? – спросил он с тревогой.

Глаз председателя дёрнулся в такт его вопросу, но более никакой реакции не последовало.

Наконец ещё через долгих несколько секунд он вымолвил:

– Откуда, откуда у вас… это?

– Вы знаете, что это?

Председатель прошёл к секретеру и достал из одного из ящичков то, что оказалось большой лупой в позолоченной оправе. Он вернулся к обер-полицмейстеру и посмотрел на листок, явив через стекло Победоносцеву свой гротескно увеличенный морщинистый глаз.

– Вы не должны были приносить это сюда, – прошептал он. – Немедленно уходите.

– Но это же просто листок… – сказал Победоносцев, в полной мере теперь осознавая, что председатель совершенно безумен.

– О, это не просто листок! – взвизгнул старичок. – Я, честно говоря, сомневался, что заклятие существует. Но как только я увидел эти цепочки символов, я понял, что всё правда.

– Что, что правда? Какое заклятие?

– Панацея. Знакомо ли вам это понятие?

– Смутно представляю.

– Это особая алхимическая субстанция, которая лечит любые недуги. То есть, по сути, является философским аналогом бессмертия. Точнее, более реалистичной, не божественной его альтернативой. Существо, принимающее панацею, может жить вечно, потому как не будет подвержено разлагающему влиянию болезней. Несчастный случай или чей-то злой умысел всё ещё могут отправить его на тот свет, но если старательно избегать этой вероятности…

– И что же, вы всерьёз считаете, что это вещество существует?

– О, определённо! – В глазах старика плясали огоньки безумия. – Об этом много кто писал. Но чтобы получить его, нужно обладать рецептом, всеми нужными ингредиентами и специальным заклинанием. Последнее вы держите сейчас в руках.

Председатель ещё минут с десять тараторил про шумеров, масонов, алхимиков и прочую чепуху, пока наконец не ударился в воспоминания молодости, как это часто бывает с людьми преклонного возраста.

Победоносцев покидал старика со смешанным чувством. С одной стороны, Дюпре оставался далёк от него так же, как и прежде. С другой стороны, душа его снова наполнилась тем же самым болезненным возбуждением. Трактовка председателя была, скорее всего, следствием подступающего старческого слабоумия, но сомнение по поводу правильности своей версии всё же кольнуло сердце.

– Избавьтесь от этого листка, – сказал председатель, убирая гонорар в кармашек. – Заигрывать с такими материями – не шутка.

Он захлопнул дверь, и обер-полицмейстер некоторое время слушал, как застучали, защёлкали с той стороны бесчисленные засовы и замки. Кажется, он даже различил с той стороны двери скрипучий старческий смех.

Душный день тем временем портился. Клокастая туча захватывала город в чёрные объятия. Здания начали отбрасывать на мостовую угрожающие острые тени.

Графиня влетела в дом вихрем. Чёрная накидка закрывала её до подбородка. Мокрый веер был сжат в руке, будто рукоятка плети. С чёрной шляпки на паркет срывались капли дождя, который уже занимался на улице.

Поль выбежал к ней навстречу и по пылающим очам сразу понял, что обман его раскрыт.

Елизавета смерила Поля взглядом, в котором не было и толики теплоты:

– А, вы ещё здесь, Ваша светлость.

Более ни слова не говоря, она быстрыми шагами проследовала наверх.

Ужин подали слегка остывшим. Князь без удовольствия ковырял ложкой бледную, как кожа мертвеца, капусту, плавающую в мутноватой жиже щей, и всё ждал, пока графиня заговорит первой.

– Вы любили когда-нибудь? – спросила Елизавета наконец. Голос её расколол тишину комнаты на крупные куски.

– Ещё как любил, сударыня. До безумия.

– Где же теперь ваша избранница?

– А чёрт её знает. Наверное, до сих пор поёт в «Яре». Или взята на содержание каким-нибудь купеческим сынком. И теперь целует его в прямой пробор…

– Так вы падки на горячую цыганскую кровь?

– Был падок-с, сударыня. Первая любовь как-никак. Самое нежное воспоминание в моей жизни. Но батюшка мой видел для меня совсем другое будущее. Он сокрушался, что из такого разгильдяя, как я, не выйдет военного. Да и на гражданских службах я продержался недолго, даже под его прямым покровительством. На старости лет он даже смирился с моим бесцельным образом жизни. Но брака с цыганкой он допустить не мог.

– Ах, какая примета времени… Дворянин теряет голову из-за простушки с копной чёрных волос…

– Вам смешно?

– Ничуть. Я вас понимаю. Есть в их племени какой-то пленяющий дух свободы. Ведь не из-за песен и не из-за танцев мы ходим смотреть на них. Что-то в них есть такое, что мы давно уже потеряли. Ведь как вздрогнет гитарная струна, как потечёт мёд шёлковых голосов, сначала тихих и робких, а затем звенящих и напористых, как свист паровозного гудка… И, когда звуки эти обрываются тишиною, душа твоя, исступлённая, раскалывается пополам, чтобы истечь благодарными слезами…

Графиня подняла на князя блестящие, чуть влажные глаза:

– Знаете, в детстве я только и мечтала о том, чтобы убежать и присоединиться к табору.

– Необычное желание…

– Иногда я жалею, что не поступила именно так. Может быть, там я бы обрела то, что тщетно пытаюсь найти в своей нынешней жизни.

– И что же это?

– Свобода. И в первую очередь свобода от лжи, из которой соткана наша жизнь.

У Поля дёрнулся глаз. Графиня теперь смотрела на него не отрываясь.

– Вами живо интересуются в городе, – сказала она.

– Интересно, по какому поводу? – ответил князь мрачно.

– Говорят, вы с бандой рязанских мужиков режете по ночам дворян.

– Хм, и зачем же мне это?

– Чтобы свергнуть монархический строй, очевидно.

– Никогда не замечал за собой революционных замашек…

– Другие же полагают, что вы антихрист и всех нас в скором времени ждёт апокалипсис. Ну вы знаете, сколько нынче развелось разного рода сектантов. Некоторые из них, впрочем, называют антихристом вашего друга Победоносцева. Мол, это его приезд в Москву запустил цепочку дьявольских событий, способных уничтожить мироздание. Как бы то ни было, но на похоронах баронессы все живо обсуждали вашу дальнейшую судьбу.

– Вы были на похоронах баронессы? – князь бросил ложку, не в силах более изображать аппетит.

– Да, как видите, баронессу похоронили наскоро. Видимо, для того чтобы как можно быстрее перейти к делению её богатств. Помогло и то, что старушка готовилась к загробной жизни заранее и основательно. Она оставила очень подробные указания по поводу того, как её похоронить. Гроб был уже слажен и лишь дожидался своего часа в одной из комнат. Она также завещала запечатлеть себя с помощью этой омерзительной посмертной фотографии. О, князь, вы не представляете, какая это была нелепица, какой стыд… Наблюдать, как властная некогда женщина стояла вот так, на каких-то жутких распорках, накренившись, в нелепом бездействии, когда под ней скрипели механизмы, поддерживающие в ней эту оскорбительную иллюзию – иллюзию жизни… – Графиня проморгала подступившие слёзы и откинулась на стуле. Аппетита, видимо, не было и у неё.