Михаил Загоскин – Москва и москвичи (страница 13)
– Позвольте узнать, – сказал он, – кто здесь старший?
– А что вам угодно? – спросил конторщик.
– Я, батюшка, пассажир, надворный советник Щипков.
Конторщик поклонился.
– Позвольте вам сказать, – продолжал г-н Щипков, – что это такое: с меня требуют за мою поклажу почти половину того, что я заплатил за место в дилижансе!
– Кто ж виноват, сударь, если у вас так много поклажи?
– Да помилуйте! Все вещи нужные, необходимые, без которых никто в дорогу не ездит.
Конторщик подошел к весам.
– Это все ваша поклажа? – сказал он. – Ну, сударь, да с вами целый воз всякого хламу!.. Что у вас в этом кульке?.. Помилуйте!.. Окорок ветчины, каравай хлеба!.. Ах, батюшки, полголовы сахару!..
– Я, сударь, всегда по дорогам пью мой собственный чай.
– Да ведь это выйдет вам дороже, сударь.
– Покорнейше вас благодарю! Я знаю, как дерут с проезжих по большим дорогам!
– А эта киса чем набита?.. Позвольте, что в этой жестянке?.. Ой, ой, ой!.. Да ее насилу подымешь!
– В ней, батюшка, костромской табак: я другого не нюхаю.
– А это что?.. Колодка… сапожные щетки… четыре пары сапогов… Ну вот зачем вы это с собой берете?
– Как, батюшка, зачем? Да что мне в Петербурге-то, босиком, что ль, ходить?
– Ну, воля ваша, – только вы за все заплатите весовые деньги!
– Как за все? Да разве у вас в положении не сказано, что всякий пассажир может взять с собою…
– Двадцать фунтов поклажи… да, сударь; а тут с лишком четыре пуда.
– Так что ж прикажете мне делать?
– Не хотите платить, так оставьте все лишнее здесь.
– Покорнейше благодарю!.. Нет, уж я лучше заплачу.
– Как вам угодно.
– Ах ты, боже мой! – продолжал барин, вынув из-за пазухи довольно туго набитый бумажник и расплачиваясь с конторщиком. – Прошу покорно, – тридцать руб лей за одну поклажу!.. Ну вот, скажите пожалуйста!.. А еще говорят – дешево ездить в дилижансах!
– Батюшка барин, – сказал вполголоса слуга этого господина, человек лет за сорок, с небритою бородою, в фризовой шинели, подвязанной какою-то мочалкою, – да уж прикажите хоть колодку-то оставить; право, она не стоит того, что за провоз заплатите!
– Дурак!.. А на чем ты станешь в П етербурге-то сапоги чистить?
– Мы там, батюшка, купим другую ногу.
– А на что мне две ноги?
– Да ведь одна-то придется нам даром, сударь.
– Вот еще, стану я на пустяки деньги тратить!.. Пошел, дурак, укладывайся! Да постой, и я с тобою пойду: надобно уложить так, чтобы все было под руками.
Барин и слуга вышли из комнаты, а я сел возле двух дам, подле которых стояла с узлом в руках довольно смазливая служаночка. Одна из этих дам казалась женщиной пожилой, другой было на вид лет около двадцати, они разговаривали между собой вполголоса. По
– Как скучно! – говорила молодая. – Nous sommes venus trop tôt, maman.[6]
– Non, ma chère![7] Мы приехали как должно.
– Так чего ж мы дожидаемся?..
– Чего дожидаемся?.. Порядок хорош!.. Да это всегда у нас: заведут на иностранный манер, расхвалят, распишут, а там посмотришь – гадость!..
– Я думаю, что давно уже десять часов, maman.
– А что на твоих часах – voyéz, ma chère?[8]
– Да они стоят.
– Опять не завела? Ах, Sophie! comme c’est ridicule!..[9] Всякий раз!
Я воспользовался этим случаем, чтоб начать разговор с моими соседками, – вынул часы, посмотрел и сказал:
– Вам угодно узнать, который час? Без десяти минут девять.
– Mersi, monsieur![10] – прошептала маменька. – А я думала, что гораздо позднее.
– Вы изволите ехать в Петербург?
– Да-с, теперь в Петербурге…
– А оттуда à l’étranger,[11] – прервала с живостию дочка, – на пироскапе.
– Позвольте спросить, вы московские жительницы?..
– О нет! – проговорила маменька с такою обидною улыбкою, что меня зло взяло.
– Так вы, – продолжал я после минутного молчания, – проездом в Москве?
– Да, мы хотели здесь пробыть одни только сутки и вместо этого должны были прожить целых две недели.
– Ну что, понравилась ли вам Москва?
– Помилуйте, да что ж в ней хорошего? Большой город, в котором умирают от скуки, и больше ничего.
– А какой театр! – прибавила дочка. – Dieu, comme c’est mauvais![12]
– Это уж слишком немилостиво, – сказал я. – Впрочем, вероятно, вы имеете полное право быть взыскательными, и если вы были за границею…
– Ах, нет еще! – промолвила со вздохом маменька. – Но я надеюсь, что нынешним летом мы увидим чужие края.
– Так, конечно, вы бывали в Петербурге и, сравнивая тамошний театр с здешним…
– Je vous demande pardon, monsieur![13] – подхватила дочка. – Мы с маменькой никогда не были в Петербурге.
– Так позвольте же вас спросить, откуда вы изволите ехать?
– Из Костромы.
К счастию, я держал мой платок в руке и успел им закрыться.
– Здравствуй, Богдан Ильич! – сказал кто-то подле меня густым басом; я обернулся и увидел перед собою моего старого сослуживца Андрея Даниловича Ерусланова, с которым мне должно познакомить короче моих читателей.
Андрей Данилович – человек лет сорока пяти, среднего роста, плечистый, здоровый и краснощекий. Он может по всей справедливости назваться и в моральном и в физическом смысле самым чистым, без всякой примеси, русским человеком. Русская беспечность и русский толк; радушие и удальство; по временам необычайная деятельность и подчас непреодолимая лень; одним словом, вы найдете в нем все то, в чем упрекают и за что хвалят русский народ. Несмотря на то что многие называют его старовером, невеждою, отсталым, он человек образованный, много читал, много видел; но вообще небольшой обожатель Запада и любит Русь, как любили ее в старину наши предки, то есть не только с пристрастием, но даже с ослеплением, которое иногда, надобно сказать правду, выходит изо всех границ.
– Здравствуй, Андрей Данилыч! – сказал я. – Ты также отправляешься в дилижансе?
– В дилижансе?.. Что ты, братец, перекрестись! Я зашел проститься с Соликамским. Поеду я в дилижансе! Вот нашел человека!
– А почему же не поедешь? Если б мне нужно было прокатиться в Петербург, я непременно бы поехал в дилижансе.
– Поехал! Да кто тебе сказал, что ты едешь в дилижансе? Нет, не едешь: тебя везут, голубчик! Напихают вас в этот курятник, как тюки с товарами, да и потащат!..