Михаил Востриков – Как стать богом (страница 38)

— «Гордость составляет отличительную черту ее физиономии», — произносит Юра-Полиграф, безусловно кого-то цитируя.

— Хорошо, хорошо, — говорит ему Мариша нетерпеливо, — Но я на эту тему даже разговаривать не желаю.

— Ну, вот что, золотко мое, — говорит Тенгиз, глядя ей в лицо, — Либо мы тут будем обливаться соплями, блин…

— Да, мы будем обливаться соплями! И всё! Нет темы для разговора!

— Ты скажи это Димке… — мрачно предлагает Тенгиз, отводя, впрочем, глаза.

— Скажу, не беспокойся. И он со мной согласится. Со мной, а не с тобой.

«Ну, это, положим, дело темное и отнюдь не очевидное, — думает Богдан, но в дискуссию ни с кем не вступает, а только спрашивает Тенгиза, — Подобраться к нему вплотную можно?»

— Можно, — говорит Тенгиз.

— Так за чем же дело стало?

Тенгиз не отвечает, как бы находясь в затруднении. Все смотрят на него и ждут.

— Слишком уж легко к нему подобраться, — говорит наконец Тенгиз медленно, — Мне это не понравилось.

— То есть?

— Я прошел к нему в офис свободно, блин, как в собственный сортир. Гада не оказалось на месте, но все равно — легкость эта… эта вседозволенность… там же охраны должно быть, как в Кремле. Тут что-то явно не так, блин. Так не бывает. Мне показалось, что это западня. Капкан для дураков.

СЮЖЕТ 22/4

Появляется Матвей, запыхавшийся, но веселый.

— Слава тебе, Господи, — говорит он, — Задрыхнул наконец. Ну, что вы тут без меня решили?

— У него есть еще одна слабость, — говорит Страхоборец, уклоняясь от ответа на вопрос, — Он страдает арахнофобией.

— Это еще что за зверь такой? — осведомляется Юра.

— Он боится пауков, жуков, мокриц и все такое прочее.

— О! Это интересно! — оживляется Вельзевул, — И сильно боится?

— Было сказано: до смерти. Как ребенок.

— Отдайте его мне! — говорит Вельзевул радостно, — Где он живет? Адрес?

— Он живет в Царском Доме. Тебя туда не пустят.

— Ничего! Тенгиз проведет.

— Хрена, — говорит Тенгиз, — Царский Дом, знаешь, — там все на автоматике…

— Ну, нет, и не надо, — легко соглашается Костя, — Чего мне там у него в квартире делать, в конце-то концов? И так прекрасно обойдусь.

Все смотрят на него с ожиданием, а он сияет и радуется, даже на стуле подскакивает от удовольствия — он уже понял решение, Дуремар заполошный, да и не так уж трудно сообразить, что именно он задумывает, только выглядит этот его замысел дураковато и несерьезно на фоне сложившихся обстоятельств — инфантильно и легкомысленно, как и все Вельзевуловы замыслы.

Потом он вдруг перестаёт сиять, морщится, отчаянно чихает в торопливо сложенные ладони и тотчас же, под грозным взглядом Маришки, лезет в карман за марлевой повязкой.

— Накаркал ты мне, Вова, — гнусаво говорит он, укоризненно моргая слезящимися глазами, — Опекуемый хренов, куда только твой опекун смотрит…

Богдан говорит:

— Опекун все-таки хотел бы окончательно понять, о чем здесь у нас идет речь. Мы же знаем Димку сто лет. Он же выдумщик, артист, почему я должен ему верить?

— Ну, знаешь! — говорит Матвей, ошеломленный и возмущенный одновременно.

— Нет уж, позволь! В прошлом году он устроил нам спектакль по поводу падения дойчемарки. В позапрошлом году мы все, как идиоты…

— Перестань, Благоносец. Не срамись, — Матвей, весь скривившись, наливает себе водки, — Не знаешь — не берись и судить. Видел бы ты его этой ночью.

— А что такого особенного произошло этой ночью?

— Не хочу рассказывать. Он подыхает от страха, понимаешь?

— Нет. Не понимаю. Где гарантия, что он не разыгрывает перед нами очередной свой водевиль? Что я — Димку не знаю?

Матвей на это ничего не говорит, а только кривится еще больше и выпивает свою водку, не закусывая и даже как бы не заметив.

— Я ему верю, — говорит Маришка.

— Я тоже, — говорит Тенгиз, как бы нехотя.

— Ты, Благоносец, по-моему, просто ищешь предлога уклониться, — говорит Андрей-Страхоборец, вежливо улыбаясь, — Подчеркиваю: по-моему. Извини. Без обид, ладно?

— Ладно, -говорит Богдан.

— Ты же видишь, на что он похож…

— Вижу. На переполненный нужник.

— Ну, допустим. Но разве это не твоя работа?

— Допустим. Наверное, я должен его осушить. Но — не буду.

— Это — твои проблемы, — говорит Страхоборец, вежливо улыбаясь, — У нас — свободная страна…

— Он одинок, как я не знаю кто, — говорит Матвей с проникновенностью, совсем ему не свойственной, — Он знаешь, что мне сказал? Представь, говорит, километровый столб посреди степи. На одной табличке у него — одна тысяча тридцать пять кэмэ, а на другой — три тысячи сто сорок четыре. И я стою около этого столба. Один…

«Что вы понимаете в настоящем одиночестве, — думает Богдан с каким-то даже мрачным удовлетворением. Сказал бы я вам, что такое настоящее одиночество. Это когда никого не хочется видеть. Никогда». Но сказал он другое:

— И за километраж ты тоже ручаешься?

— И за километраж я ручаюсь тоже, — говорит Матвей вполне серьезно.

Богдан решает не развивать эту тему. Хотя ему очень хочется спрашивать и дальше. А помните (хотелось ему спросить), как он всех нас почти убедил, что появилась в Питере банда чистильщиков? Это он их так называл «чистильщики». То ли новая секта, то ли даже новые люди, зигзаг эволюции. Они, видите ли, очищали город от скверны, в первую очередь от лжецов: отлавливали их и драли ивовой лозой — церемониально, с приговором, в специальных тайных помещениях, надевши белые маски. А лозу по старинным рецептам выдерживали в уксусной эссенции. И ведь Юрка-Полиграф без малого поверил тогда, что еще год-другой, и останется он без работы. А как он придумал и сообщал всем по большому секрету: в городе исчезают люди. Не первый год уже. И — в количествах. Их отправляют в будущее. По какому-то странному, неудобопонятному принципу. А дело-то все в том, оказывается, что обнаружен летальный ген человечества, который распространяется как пожар, и вот теперь пытаются спасти хоть кого-то, хоть немногих… Маришка, между прочим, поверила и сейчас же рванулась искать этих спасателей, чтобы похлопотать о своем детдоме… Ладно. Как хотите. Я и сам не уверен, что он сейчас разыгрывает с нами спектакль. Он выдумщик, конечно, но не Тальма, все-таки, Франсуа Жозеф, и даже не Смоктуновский, Иннокентий… И вообще меня от него тошнит…

СЮЖЕТ 22/5

В этот момент с потолка (или с люстры?) камнем падает нечто тяжелое, многоногое, живое — ударяется с костяным стуком о край сахарницы, отскакивает, кувыркается и несётся стремительно по скатерти, сумасшедшим зигзагом, огибая бутылки, чашки и бокалы. Это несомненно таракан — огромный, Богдану кажется — с кулак величиной, никогда он таких не видел… черный, отсвечивающий красным, стремительный, он слаломным зигзагом мчится по столу и — словно ласточкой с берега прыгает на колени Вельзевулу и тотчас же исчезает, будто его никогда здесь и не было, будто это некое омерзительное видение шарахает всех по глазам и тут же пропадает без следа. Никто не успевает испугаться по-настоящему, но все дружно и с шумом отшатываются, а Маришка коротко взвизгивает и вместе со стулом стремительно отъезжает к стене.

«Мать-твою-наперекосяк!», — произносит Тенгиз, вскакивая на ноги. Слышится хор возмущенных голосов, в котором особо выделяется отчаянный вопль Маришки:

'Убирайся, он по тебе ползает, брысь с глаз долой, чтобы я тебя никогда не видела!"

Вельзевул делает успокаивающие жесты, рассылает обеими руками воздушные поцелуи, и даже сквозь повязку видно, как самодовольно он ухмыляется, а когда вопли и проклятия утихают, он зловеще обещает:

— Этот гад будет у меня кричать «капиви»…

Но все так злы и раздражены, что никто даже не спрашивает, что он этим хочет, собственно, сказать. Впрочем, и так все ясно — по одной лишь интонации. Вельзевула заставляют встать со стула, распахнуть куртку, расстегнуть рубаху, потрясти портками. Экстремисты требуют, чтобы он разделся догола. Повелитель Мух помирает со смеху:

— Да нет его здесь! Да он уже в подвале… Что он — дурак, что ли?

СЮЖЕТ 22/6

В разгар суматохи раздаётся звонок в дверь, объявляется Роберт, строгий и неулыбчивый, как и всегда, его усаживают в единственное полукресло, наливают водки, Маришка приносит из кухни парочку еще теплых бифштексов. Богдан смотрит, как обхаживают Лорда Винчестера, и старательно отгоняет от себя тухлые мыслишки о «близости к телу», а равно о свечении отраженным светом. Вздор все это. Боб — высокомерен без заносчивости и строг без жестокости. Вполне достойная личность на самом деле, да Сэнсей и не стал бы держать около себя недостойного. И он почему-то вспоминает, вдруг, как Тенгиз говорит Роберту в сердцах:

'Ты же у нас символ супер-гипер-благопристойности. Ты, блин, даже когда пистон ставишь, только о том и думаешь, как бы сохранить при этом максимально возможную благопристойность…"

Роберт тогда в ответ вполне благосклонно хмыкнул, видимо, нарисованная сценка показалась ему не столько обидной, сколько забавной. Нет-нет, он славный, наш Лорд Винчестер, только слегка пересушен…

— Как там наш Сэнсей? — спрашивает Богдан из вежливости. Кто-то же должен был это спросить.