Михаил Воронцов – Петербургский врач 9 (страница 1)

Петербургский врач 9

Глава 1

Аня дочитала первой и ждала, пока дочитаю я. Потом сложила листы, убрала их в конверт и положила его на стол, на самую середину, как кладут вещественное доказательство.

— Что скажешь?

Голос у нее был спокойный. Даже слишком.

— Скажу, что хорошо навел справки. Очень много знает о нас, — я взял конверт в руку.

— И все, чем он грозит, правда?

— Половина — правда, половина — расчет на испуг. Вопрос в том, где граница.

Аня забрала у меня конверт и положила обратно на стол.

— Я никуда не поеду. Это ты понимаешь?

— Понимаю.

— Я не спрашиваю разрешения. Я…

— Ставишь в известность. Помню. — Я придвинул ей стул, и она села, прямая, как на уроке танцев. — Отвечать Вельяминову мы не будем ни сегодня, ни завтра. Он сам сказал: торопить не станет. Сначала надо выяснить, чего в этом письме следует бояться на самом деле, а что написано для страха.

— И у кого ты собираешься выяснять? У Ракитина?

— Нет.

Про себя я отметил, что она уже усвоила здешний порядок вещей: чуть что — Ракитин.

— Жандармы тут не совсем помощники, тут нужен юрист. В Харбине их хватает, я видел вывески: на Китайской, в Новом городе, говорят, целая улица. Где контора, где управление дороги — там и присяжные поверенные, это как воронье у обоза. Выберем не того, кто ближе, а того, кто толковее.

— Мы?

— Письмо адресовано тебе. Пойдешь со мной и будешь слушать. Вопросы задавать тоже будешь, у тебя это хорошо выходит.

За ужином мы о письме не говорили, но думали, конечно, оба.

Похищение — ерунда, она приехала сама, и полсотни людей от Петербурга до Харбина могут это подтвердить. Венчание — отец Павел все делал по правилам… хотя кто его знает, где может быть подвох. Оставалась медицинская часть, а вот она выглядела опасней остального — о том, что я колол и на каком основании, у меня и у самого не нашлось бы ответа, подходящего для суда.

Ладно, поговорим с юристом. Я врач и могу здесь только гадать.

Ночью мы спали плохо. Аня затихла быстро, но дышала нервно, что-то ей явно снилось. Я лежал и думал. Выходит, у графа в Харбине есть уши, и они весьма осведомленные. От этой мысли легче не становилось.

Утром я отпросился у Сазонова по семейному делу. Тот отпустил без лишних вопросов.

Аню я забрал из дома, и извозчик повез нас в Новый город. День стоял серый, с поземкой. У управления дороги, как всегда, толклись люди в шинелях, а через квартал, на чистой улице с каменными домами, нашлась и вывеска: «Присяжный поверенный А. М. Розенталь. Ведение судебных дел». Дом был солидный, лестница метеная, и медная табличка на двери начищена — для человека, продающего надежность, это тоже реклама.

Письмоводитель, молодой человек с холодными руками, принял у нас верхнее платье и спросил, как доложить. Я назвался. Ждать пришлось недолго.

Розенталь оказался человеком лет сорока пяти на вид, плотным, с короткой темной бородой, тронутой сединой, и в очках со стальными дужками. Кабинет у него был под стать табличке: шкаф со Сводом законов, полки с делами в картонных папках, на столе порядок, из окна виден угол управления КВЖД. Он усадил нас, сел сам и приготовился слушать. Именно приготовился: положил перед собой лист, взял карандаш и замер.

Я рассказал все с самого начала, без украшений: кто такая Анна, как она приехала, чем болела, как я ее лечил и чем, как нас венчали и где. Дойдя до средства, я на секунду задумался — и рассказал все как есть: состав в точности не установлен, изготовление мое собственное, к общему употреблению не допущено, вводилось под кожу тяжелой больной. Врать юристу — то же, что врать врачу: себе дороже, а вскроется на самом интересном месте.

Розенталь слушал не перебивая, только карандаш время от времени касался листа. Когда я закончил, Аня положила перед ним конверт.

— Вчера вечером нам привезли вот это.

Он вынул листы, прочел. Потом, не говоря ни слова, перечел второй раз, уже медленнее, и по тому, где останавливался его взгляд, я видел, что читает он не слова, а параграфы за ними. Дочитав, он аккуратно сложил письмо, снял очки и протер их платком.

— Ваш батюшка, Анна Николаевна, проконсультирован очень хорошо. Я бы сказал — у лучших людей.

— То есть это не пустые угрозы? — спросил я.

— Пустых здесь почти нет. Есть трудноисполнимые. Это разные вещи, и я предлагаю разобрать их по порядку, чтобы вы понимали, где у вас крепко, а где тонко.

Он надел очки.

— Начну с крепкого, его меньше.

Он отделил от письма верхний лист и отложил в сторону.

— Расторгнуть ваш брак одним своим требованием граф не может. Согласия родителей у вас не было, это так, и закон такого согласия требует. Но совершенного брака отсутствие согласия не уничтожает — на этот счет есть прямые разъяснения, у Победоносцева в курсе гражданского права об этом сказано ясно. За венчание без родительского дозволения полагается свое: по жалобе родителей виновных можно подвергнуть заключению на несколько месяцев, можно поставить вопрос о лишении наследства. Но брак от этого браком быть не перестает.

— Наследство пусть оставит себе, — сказала Аня.

— Не зарекайтесь, оно вам может пригодиться на адвокатов. — Розенталь произнес это без улыбки. — Второе вытекает из первого. Пока брак действителен, вы — замужняя женщина и из-под родительской власти вышли. Прислать за вами людей, увезти вас силой к отцу или к матери граф не вправе, и никакой полковник ему в этом не помощник. Заметьте, он это знает: в письме вас уговаривают ехать добровольно. Если бы мог приказать — приказал бы.

Аня выдохнула. Я бы на ее месте с выдохом подождал, и следующая фраза Розенталя подтвердила мою правоту.

— Теперь о тонком. Дело о законности самого венчания граф начать может, и это не угроза, а обычный порядок. Такие дела ведет духовный суд, а решает в конечном счете консистория, или даже Синод. И главный его козырь — не ваш возраст. Козырь вот здесь.

Он развернул письмо и постучал карандашом по строке.

— «Твоего состояния в тот день». Расскажите мне про день венчания. Как врач, господин Дмитриев. Без снисхождения к себе.

— Заражение крови, — сказал я. — Тяжелое. За несколько дней до того — операция и бред. Венчали в палате, когда опасность миновала, но больная была слаба. В памяти, в ясном сознании — но слаба.

— Вот. — Розенталь записал что-то на листе. — А теперь послушайте, как это же самое будет изложено в прошении графа. Девица семнадцати лет, после заражения крови, недавно бывшая в бреду, обвенчана спешно, в больничной палате, со своим лечащим врачом — с человеком, от которого зависела ее жизнь и которому она не могла отказать. Свободного произволения не было и быть не могло. Врач воспользовался положением и принудил.

— Я была в полной памяти, — сказала Аня. — Спросите отца Павла. Спросите врачей, сестер, кого угодно.

— Я вам верю, Анна Николаевна. Беда в том, что спрашивать буду не я. Консистория затребует бумаги и станет опрашивать свидетелей, а у вашего отца, судя по этому письму, достанет возможностей позаботиться, чтобы разбирали дело не в Харбине и не те люди, которые чем-либо обязаны вашему мужу. Он, собственно, об этом прямо и пишет, вот, в конце. Это не слог обиженного отца. Это слог человека, которому объяснили процедуру.

— Положим, он этого добьется, — сказала Аня. — Признают, что венчание незаконно. Что тогда?

— Тогда, Анна Николаевна, все возвращается на исходные места. Брака нет — нет и замужней женщины. Есть несовершеннолетняя дочь графа Батурина, состоящая под родительской властью до двадцати одного года. И вот тогда он в полном своем праве: определить ваше местожительство, истребовать вас к себе, а всякого, кто станет между вами и им, преследовать законом. Поэтому за брак вам следует держаться так, как держатся за перила над водой. Это не оборот речи, это юридическое существо вашего дела.

Аня ничего не ответила.

— А священник? — спросил я.

— Священнику разбирательство обеспечено при любом исходе. Брачный обыск, разрешения, само венчание больной вне обычного порядка — если граф подаст, духовное начальство обязано будет проверить каждую мелочь. Пусть ваш отец Павел трижды прав и в итоге полностью оправдается — само дело он получит: объяснения, запросы, вызовы. Для приходского священника это годы нервов.

— Он венчал нас по совести, — тихо сказала Анна.

— Не сомневаюсь. Но разбирать будут не совесть, а бумаги. — Розенталь перевернул лист письма. — Дальше. Уголовное преследование, о котором граф пишет, — вещь тоже не выдуманная. Статьи о похищении незамужней женщины для вступления в брак из Уложения никуда не делись, и жалоба родителей по ним имеет собственный вес.

— Она приехала сама, — сказал я. — Через полмира, одна.

— Знаю. И вы это, вероятно, докажете. Вопрос — где и когда. Возбудить дело и доказать вину — разные ступени. Для первой довольно жалобы и настойчивости, а настойчивости вашему тестю, полагаю, не занимать. Дальше — следствие, допросы, переписка между ведомствами. Оправдательный конец такого дела наступает нескоро и поэтому радует мало.

Он помолчал, снова взял письмо.

— А вот это, господа, самое серьезное место во всем письме. Скажу вам прямо, Вадим Александрович: Синода бойтесь во вторую очередь. В первую бойтесь медицинского начальства.

— Почему?

— Врачебное управление в министерстве недавно перестроили, теперь этими делами ведает главный врачебный инспектор, и надзор поставлен строже прежнего: врачебная деятельность, аптеки, лаборатории — все под ним. Теперь смотрите, что напишет граф. Врач ввел его семнадцатилетней дочери, находившейся в тяжелом состоянии, вещество неизвестного состава. Действующее начало не установлено. Концентрация не установлена. Изготовление кустарное, домашнее. Введение — под кожу, то есть путь наиболее ответственный. — Розенталь поднял на меня глаза. — Было? И сильная реакция на лекарство?