Михаил Воронцов – Петербургский врач 9 (страница 3)

Он ушел. Я досидел сколько полагалось, допил остывший чай и выбрался наверх, в мороз. Фуцзядянь жил своим вечером: дымили жаровни, орал зазывала у съестной лавки. Никому здесь не было дела ни до петербургского графа, ни до моста, ни до меня.

Извозчика я брать не стал. До Пристани дорога длинная, и я решил пройтись.

Глава 2

Дорога сделала свое дело. Мозги проветрились, разум прояснился. К дому я подошел с готовым решением: Ане надо рассказать все.

Разболтать ей некому: светских знакомств у нас нет, визитов она не делает, с Гольдиным и Стрелецкой собирались куда-то выбраться, но куда и когда — не решили. Голова у нее соображает, я в этом убеждался не раз. Если что-то пойдет не так, пойдет оно не только для меня, и лучше, чтобы жена понимала, что происходит. От кого бежать и в кого стрелять — даже так можно сказать. Неведение защищает только в романах, и то не факт.

Ужин стоял на краю плиты, и, пока я раздевался, она молча собрала на стол. По моему лицу она все видела, но вопросов не задавала.

Я сел, съел полтарелки и отодвинул. Потом достал из внутреннего кармана сверток и положил на стол…

— Деньги? — спросила Аня.

— Да. — Я развязывать не стал. — А теперь слушай. Разговор будет долгий, и он не для передачи никому. Совсем никому.

— Я поняла.

И я рассказал — на этот раз все. Про Ли, про то, чем я ему обязан и чем он считает, что я ему обязан, про Мельникова, и наконец про мост. Про заряд под быком, уложенный осенью. Про сани, кучера, который не знает русского, и предмет, который прожжет лед. Про Англию.

Аня слушала, сложив руки на столе. Один раз встала — подвинуть чайник, чтобы не выкипел, и села обратно. Когда я закончил, она помолчала, но недолго.

— Ну вот, — сказала она. — Не зря я училась стрелять.

— Аня.

— Я серьезно. — Она подперла щеку ладонью. — Знаешь, о чем я подумала? Как скучно я жила в Италии. Утром прогулка, днем рисование, вечером мама принимает синьору Феррари. Самым большим событием месяца был концерт в курзале. А теперь мне предлагают Англию в награду за то, что мой муж взорвет мост. Согласись, есть разница. Небольшая, но все-таки.

— Есть, — согласился я. — В Италии тебя не могли убить.

— Об этом я и хочу спросить. — Она перестала улыбаться. — Надеюсь, ты не собираешься его взрывать?

— Взрывать я его точно не буду. — Улыбка у меня вышла кривая. — Остальное сложнее.

— Тогда думаем дальше. Даже если допустить, что мост с твоей помощью взлетит на воздух, ни в какую Англию мы не поедем. Нас убьют здесь, в тот же день. Везти двух человек тайком через полмира — это месяцы, деньги, чужие границы, и всю дорогу мы будем знать то, что знаем. А застрелить нас в Харбине можно за минуту. Я бы на их месте выбрала второе.

Вот так. Дочь графа Батурина, семнадцать лет, вся наука — от домашних учителей. Я пришел к тому же выводу на середине дороги, а она — за две минуты, не вставая из-за стола.

— Да, ты права. Очень похоже именно на это. — сказал я. — Поэтому слушай главное. С завтрашнего дня ты осторожна вдвойне. Дверь никому чужому не открывать, от дома одна не отходить, все покупки — с Семеном или со мной. Увидишь возле дома что-то непонятное — не разглядывать, подняться к себе и запереться. Браунинг держи там, где достанешь за секунду, а не в ящике.

— Он давно не в ящике. — Она сказала это спокойно, и я поверил сразу. — А ты?

— А я завтра поговорю с Ракитиным. Будем думать вместе.

Анна кивнула, поднялась и стала убирать со стола. У плиты она остановилась, держа тарелку.

— Вадим. Один вопрос, и я больше к этому не вернусь. Тебе страшно?

Врать ей я себе запретил давно.

— Страшно. Не за себя.

— Хорошо, — сказала она. — Значит, будем бояться по очереди. Так экономнее.

Деньги мы убрали в дальний ящик. Трогать их не хотелось ни ей, ни мне.

Утром было все, как обычно. У Мещерякова температура держалась под тридцать семь, отделяемое уменьшалось, он изрядно ожил, ему не нравилось, что нога болит, короче, явные признаки выздоровления. Я записал все, велел Ситникову готовить перевязку и вышел во двор.

Жандарма Ракитина я нашел у конторы. Со времени истории с японцем его люди жили при госпитале постоянно, к ним привыкли, как к мебели. Стоит себе и стоит.

Этот был немолодой, с тяжелыми морщинами на лбу, я уже давно знал его в лицо.

— Голубчик, — сказал я. — Передайте Андрею Платоновичу: он нужен мне сегодня, срочно, пусть бросает все. И на людях ко мне не подходит вообще. В конторе, на втором этаже, в конце коридора есть кабинет, где лежат старые бумаги, туда никто не заглядывает. Я буду там с двенадцати. Запомнили?

— Так точно. С двенадцати. Сейчас же отправлю за ним.

Ракитин приехал как раз к двенадцати.

Кабинет был холодный, мрачный, пыльный, вдоль стен стояли полки с пачками накладных. Ракитин огляделся и положительно оценил выбор места коротким кивком.

— Слушаю, Вадим Александрович. Раз такие предосторожности — значит, было продолжение.

— Было.

Я рассказал все.

Ракитин выслушал молча, ни разу не перебив. Потом достал папиросу, размял, посмотрел на нее и убрал обратно в портсигар.

— Мост, — сказал он наконец. — Стало быть, мост. А ведь сходится. Теперь все сходится.

— Что сходится?

— По осени было одно дело. У моста заметили непонятные движения. Лодки, которых там быть не должно, люди на берегу, где людям делать нечего. Никого не поймали, но охрану усилили, а заамурцам, которые мост стерегут, дали предписание: всякая лодка, которая под мостом задерживается дольше положенного и не реагирует на крики, получает пули. И через неделю они застрелили человека. По бумагам китаец, по лицу — я видел лицо — скорее японец. Лодка его крутилась у быков в сумерках, на окрик он не ответил. История вышла мутная: родственников не нашлось, хозяина лодки не нашлось, объяснений, зачем он там плавал, не было никаких. Дело закрыли.

Ракитин отвернулся и снова поднял на меня глаза.

— Не было объяснений до сегодняшнего разговора. А теперь смотрите, как ложится. Заряд уложили осенью, взорвать не успели. Чжао с его бандитами такую работу не сделает: бросить ящик в реку он может, а подвести заряд у охраняемого моста — это совсем другое. Похоже, диверсанта заамурцы и застрелили. Вся затея если не пропала, то приостановилась, причем до зимы.

— Никакой Англии не будет. После дела нас с Анной застрелят, здесь же. Это проще и дешевле, — сказал я, переведя разговор немного на другое.

Вопрос этот почему-то меня очень интересовал.

— Возможно. Скажу больше: скорее всего. Если бы вы работали с японской разведкой напрямую, шанс бы имелся. У них, надо отдать им должное, есть понятие о чести: своих агентов они вытаскивают. Но вы для них не свой агент. Вы человек Ли, а Ли — бандит, и Чжао бандит, и вся цепочка между вами и Токио — бандиты. А теперь поставьте себя на их место. Дело сделано, доктор больше не нужен. Живой доктор — это свидетель, который, попадись он, выдаст всю цепочку. Мертвый доктор — это законченная история. Всего-то надо потратить несколько патронов.

— Да, вы, наверное, правы.

— Скрывать такие вещи и убеждать в том, что никакого риска, глупо.

— Тогда, может, всех сейчас и взять? Не откладывая дело в долгий ящик?

— Нет, не выйдет. Потому что известны не все. — Ракитин прошелся вдоль полок. — Главного нет. Механика. Человека, которого привезли из Японии ради этого дела. Я не знаю его лица, имени, не знаю, где он живет. Возьмем сегодня Ли с Чжао — механик скроется, а заряд останется лежать, где лежит. И потом они попробуют снова, уже без вас, а как — придумают. Терпения у них много.

— Хорошо. Тогда так: я сажусь в сани, кучер при мне, при кучере бомба. В эту минуту берете всех разом, с поличным.

— Красиво. Я и сам об этом думал. Но вот где план ломается. Возьмем мы всех, положим. Механик с предметом у нас, Ли у нас, все у нас. А заряд — под быком. Под которым? Быков там не один и не два. Пока мы его ищем — а искать это водолазной работой, и водолазов тут хорошо если пара сыщется. Основной заряд неизвестно где. Думаете, японцы не попробуют в третий раз? Каким-нибудь хитрым способом, которого мы с вами сейчас не видим? Слишком многое на кону, чтобы рисковать.

Я молчал.

— И что же делать?

— Думать. А когда все кончится — будем надеяться, что кончится хорошо, — вам с Анной Николаевной в Харбине оставаться нельзя. Немыслимо. Кого-то мы возьмем, но всех не возьмет никто, а те, кто останется, будут знать, чья это работа. Уедете в Петербург, и уедете быстро. Очень быстро, ни с кем не прощаясь — на это не будет времени. Поэтому начинайте готовиться к отъезду сейчас. И думайте, на кого оставите отделение. Только, разумеется, никому ни полслова. Ни преемнику, ни Сазонову, пока я не скажу. Для всех вы служите здесь до конца войны.

Он вышел первым. Я выждал десять минут, глядя на пачки накладных за тысяча девятьсот первый год, и пошел к себе через двор, обычным никуда не спешащим шагом.

Ну что же. Оставаться в Харбине на всю жизнь я и не собирался — госпиталь этот временный, как вся здешняя война. Вопрос был не в том, уезжать ли, а на кого оставить. И ответ, в сущности, один: Гольдин. Больше некому, да и не нужно никого другого. Потянет. Месяц назад я бы еще подумал, а теперь — потянет. Близкое общение с госпожой Стрелецкой сделало из него другого человека: он выучился спорить, настаивать и не краснеть перед начальством, а руки и голова у него всегда были хорошие. Будущее в медицине у него есть, и не только у операционного стола — из него выйдет хороший организатор. Надо будет оставить ему все: записи, ведомости, порядок партий, каждую мелочь на бумаге — как что делается и почему именно так. Сесть и написать. Хотя он практически уже все знает.