Михаил Воронцов – Петербургский врач 2 (страница 9)
— Эх, — устало сказал он. — С охранного отделения вечно бегут впереди паровоза. Не слишком вникая. Доказательств по делу Дашкова хватит и без этого крика — бомба, свидетели, задержание на месте, показания жандармов. Лишнего нам не надо. Зуров должен своей головой думать, что будет, если свидетель на суде заявит, что его принуждали к определённым показаниям, или его адвокаты собьют с толку. Об этом все газеты напишут!
Он усмехнулся.
— Если не у нас, то в Европе. Представляете? Дело само по себе крепкое, ясное, а один не в меру ретивый жандарм может всё испортить. — Он покачал головой. — Ладно. Расскажите мне с самого начала, как всё было. Не волнуйтесь и не торопитесь.
Я рассказал. Так же, как Зурову,
Что я шёл по Невскому, увидел молодого человека, который бежал к карете. В руке — жестяной цилиндр. Рядом с каретой стояла семья — мужчина в мундире, дама, ребёнок. Бросился наперерез, повалил на мостовую. Бомба (больше ничем тот предмет быть не мог) выпала из рук, откатилась, не взорвалась. Удерживал террориста до появления полиции. Террорист бежал молча. Не кричал. Ни слова, ни звука. Уже на земле, когда его держали, произнёс: «Вы будете прокляты в истории». Городовые подоспели, задержали. Я ушёл.
Лыков записывал, изредка переспрашивая, но не перебивая. Когда я закончил, он дописал последнюю строчку и посмотрел на меня.
— Откуда вы шли?
— С Литейного. С прежнего места службы.
— А чем занимались?
— Был секретарем частного врача.
— Секретарь, — он чуть приподнял бровь. — А почему «прежнего»? Вы больше не работаете?
— Нет. Ушёл. Точнее — поругались, и меня уволили.
— А у какого врача, позвольте полюбопытствовать? Я знаю нескольких с Литейного.
— У Извекова. Алексей Сергеевич Извеков.
Лыков засмеялся. Коротко, негромко, но как-то искренне.
— У Извекова! У этого толстого… — он подавил смешок и махнул рукой. — Ну и ну.
— Вы его знаете? — спросил я.
— Немного, — Лыков откинулся на спинку кресла. — Но больше знаю его дядю. Евгения Аркадьевича. Вот уж хитрец — такого, пожалуй, во всём Петербурге не сыщешь. У нас тут все про него знают. И про то, как он деньги берёт через племянника. Племянник — ширма, дядя — кукольник.
Ишь ты! Вот так просто об этом говорят в полиции. С ума сойти! Не боится! У Извекова-старшего ведь чин побольше! Или здесь сплошная клановая система и те, кто не работает в департаменте Евгения Аркадьевича, могут его не слишком опасаться?
— А чего же его не задержат? — как бы ненароком спросил я. — Статус больно высокий?
Лыков посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.
— Вот видите, — сказал он. — Гражданские не очень понимают разницы между «знать» и «доказать». Поверьте мне, Дмитриев, это совсем не одно и то же. Мы знаем, что берёт. Все, наверное, знают! Но доказать — это документы, свидетели, которые готовы говорить в суде, бумажный след. А Извеков-старший — человек аккуратный. С виду мягкий, добрый, но лез наверх по головам. Люди для него — пыль под ногами. Записок не пишет, доказательств не оставляет, свидетелей нет. Деньги ему возят наличными, а наличные — это воздух. Были — и нету. Так что знать — знаем, а дальше этого дело не идёт. Пока — не идёт. А его высокий статус… он, конечно, щит, но непробиваемых щитов не бывает. Вот и держит своего племянника по побегушках.
Он помолчал, потом пододвинул мне лист.
— Прочтите и подпишите. Это ваши показания. Всё, что вы сказали, — ни больше ни меньше.
Я прочитал. Всё было записано точно — сухим канцелярским языком, но без искажений. Без крика «Смерть самодержавию». Без того, чего не было.
Я подписал.
— Вот и славно, — Лыков убрал лист в папку. — Вы свободны, Дмитриев. Если понадобитесь для суда — вас вызовут. Повесткой, по адресу. Не уезжайте из Петербурга без уведомления.
— Не уеду, — ответил я и чуть было не добавил, что ехать мне и некуда.
Лыков встал и протянул мне руку на прощанье.
— И вот что, — добавил он, когда я уже был у двери. — Поступок ваш — достойный. Рахманов, между нами, жив благодаря вам. И жена его. И мальчик. Не каждый бы бросился. И чего они на Рахманова взъелись, не понимаю. Обычный человек, каких много. Ни в каких мерзких поступках не замечен. С людьми обходился гораздо лучше, чем большинство в его чине, в политике участия не принимал. Много жертвовал на благотворительность, причем не афишируя это. Неужто собрались взрывать всех, кто служит в высоких чинах? Но это и предстоит выяснять. Хотя, если им нужны сволочи на государевой службе, так пусть господа террористы ко мне обратятся, я составлю список, хахаха!
А следователь, похоже, оригинал, подумал я. Или очень смелый. Или и то, и то. Так шутить…
— Я не думал тогда об этом. Просто увидел, что бежит, и все. Если б размышлял, то не успел схватить его за руку.
— Знаю, — кивнул Лыков. — Так обычно и бывает.
Я вышел в коридор, прошёл мимо скамей, мимо мужиков в армяках и баб в платках, мимо дремлющего чиновника с газетой на коленях и спустился по лестнице.
Вышел на улицу. Дождь кончился, но тротуар был мокрый, и в лужах отражалось серое небо. Мимо грохотала конка, извозчик на углу ругался с разносчиком из-за какой-то мелочи.
У самого входа, чуть в стороне от ступеней, стоял Зуров. Он курил папиросу, держа её двумя пальцами, и смотрел куда-то в сторону. Когда я появился, он повернул голову. Наши глаза встретились. Он смотрел на меня секунду, может, две, потом медленно отвернулся и затянулся папиросой.
Я спустился по ступеням и зашагал в сторону Суворовского.
Я пришел домой, когда уже начинало смеркаться. Двор тонул в сизых сумерках.
Первой меня увидела Варвара. Она стояла у крыльца и, заметив меня, всплеснула руками.
— Батюшки! — выдохнула она. — Живой!
Тут из подъезда, как по команде, начали появляться люди. Графиня, за ней — Николай, со своей бодрой улыбкой. Из окна второго этажа высунулся Смородин, красный, потный, и замер с раскрытым ртом. Федор подошёл ближе, рожа любопытная, дальше некуда.
Они смотрели на меня так, будто я вернулся с того света. Или, по крайней мере, из Петропавловской крепости.
Я вздохнул.
— Всё в порядке. Давеча на Невском на моих глазах террорист пытался кинуть бомбу в чиновника. Меня вызвали как свидетеля. Дал показания — и отпустили. Вот и всё. Как я и говорил.
— Бомбу! — выдохнул Николай. — На Невском!
— Да, — сказал я. — Бомбу. На Невском. Средь бела дня.
— Люди-то живы? — спросила Графиня.
— Живы. Никто не пострадал. Бомбиста задержали.
Николай покачал головой с видом человека, который давно предвидел катастрофу.
— Я говорил! Говорил ведь! Времена-то какие! Среди бела дня, на Невском! Что дальше будет — страшно подумать!
— Ну, слава Богу, что вас-то не зацепило, — сказала Варвара. — А то мы уж тут и не знали, что думать. Когда полиция уводит — добром это редко кончается.
Смородин крякнул из окна и закрыл створку. Федор, убедившись, что ничего интересного больше не предвидится, развернулся и отправился по своим делам.
Жильцы разошлись. Быстро, деловито, как расходятся люди, убедившиеся, что пожар потушен и горело не у них.
— Поужинать можно? — спросил я у Графини.
— Да, как же иначе! — ответила она.
Мы прошли в её кухню. Графиня поставила на плиту чугунок, достала хлеб, нарезала толстыми ломтями. Я сел за стол. Усталость навалилась разом — будто кто-то набросил мне на плечи мокрую шинель.
Я ел молча, а Графиня возилась у плиты, гремя заслонкой.
— Как ваши руки? — спросил я, доев.
Графиня обернулась. Вытянула перед собой ладони тыльной стороной вверх. Я присмотрелся. Кожа была ещё чуть красноватая, шершавая, но трещин — тех глубоких, кровоточащих — не было. Заживало.
— Почти прошло, — сказала она. — Я вам хотела сказать, да не говорила. Ждала, когда совсем заживёт. Ну раз вы сами спросили — спасибо вам, Вадим Александрович. Огромное спасибо. Я ведь десять лет, считай, мучилась. Десять лет! Думала — так и положено, руки-то рабочие, какие им быть. А вы сказали — мазь, перчатки. И вот, пожалуйста.
Она посмотрела на свои ладони с удивлением, будто они принадлежали кому-то другому.
— А сколько людей не знают, — вздохнула она. — Сколько баб сушат руки керосином — «для чистоты». Или спиртом протирают, когда трещины, — мол, чтоб зараза не залезла. А оно ещё хуже делается, как вы говорили. Мне соседка с Рождественской рассказывала — у неё до крови, и всё спиртом, спиртом. Я ей говорю — мазь купи, вазелин. А она — это барское, мол, баловство.
Графиня убрала руки, вытерла о передник и выпрямилась. Лицо её стало серьёзным.
— Вот что, Вадим Александрович. Я тоже для вас кое-что сделала. И немаленькое. Десятую квартиру привожу в порядок — за хозяйские деньги. Штукатуры работают — я плачу. Карболку купили — я дала рубль. И квартплату с вас буду брать как за двенадцатую. За маленькую. А квартира-то — две комнаты.
Я молчал. Про себя отметил: вот как повернула. Это она мне доброе дело сделала. Не я для неё спас квартиру, в которой жильцы болели и умирали, которую никто не снимал, и которая приносила дому одни убытки и дурную славу. Нет. Это она, Графиня, из чистого великодушия привела в порядок жильё для бедного секретаря. Ну, рыбина. Впрочем, она и в самом деле помогала — денег я бы сейчас на ремонт не нашёл. Так что ладно. Пусть будет по её.