Михаил Воронцов – Петербургский врач 2 (страница 10)
— Спасибо, — сказал я. — Ценю.
Графиня кивнула, удовлетворённая. И тут же лицо её приобрело хитрое выражение хитрое.
— А вот скажите мне, Вадим Александрович, — протянула она, — зачем вам квартира такая большая? Одному-то? Небось барышню какую привести собираетесь? Так ведь? — Она подмигнула. — Это дело нужное, правильное. Молодой мужчина, видный. Пора бы.
— Нет, — мрачно сказал я. — Не барышню.
Графиня посмотрела на меня с недоверием.
Я помолчал. Объяснять, что мне нужна лаборатория, было нельзя. Но сказать что-то нужно.
— А может, и барышню, — сообщил я. — Надо только с работой сначала определиться. А то я сейчас без денег.
— Это верно, — Графиня кивнула. — Без денег семью заводить — неправильно. Сперва дело, потом жена. Но вы уж определяйтесь побыстрее, Вадим Александрович. Время идёт. Всех барышень разберут, вам только с мерзким характером останутся.
Я поблагодарил за ужин и поднялся на четвёртый этаж. Дверь десятой квартиры была прикрыта, но не заперта. Я заглянул внутрь.
Рабочие ушли. Стены одной комнаты были ободраны до кирпича и промыты карболкой. Они были влажные, с белёсыми разводами от раствора. Вторая комната ободрана наполовину. Кухня ждала своей очереди. На полу лежала рогожа, заваленная бумажным мусором и кусками штукатурки.
Работы оставалось ещё на два дня, не меньше, но дело двигалось. Я прикрыл дверь и пошёл к себе.
Разделся, лёг на кровать и как обычно, когда о чем-то думал, уставился в потолок.
Фельдшер.
Вот с чего можно начать. Раз на врача пока не получилось — остается фельдшер. Фельдшерская школа — два года, но,думаю, можно сдать испытание экстерном, и это не Военно-медицинская академия, это попроще, пониже, и Извеков-старший до этого уровня, может быть, не снизошел.
Фельдшер, конечно, не врач. Статью в журнале не опубликует. О новых методах лечения не заявит. Операции делать не будет — не его право. Но это хоть что-то. Это — официальное разрешение лечить. Пусть ограниченное, пусть под надзором, пусть на самом низу медицинской лестницы. Но — лечить. Помогать людям. Общаться с врачами. Обрастать связями. Показать, на что способен. А там посмотрим.
Я перевернулся на бок и закрыл глаза.
Уснул почти мгновенно — провалился в темноту, как в колодец, День выжал меня досуха. Тело гудело, веки слиплись, и последнее, что я помнил — как щека коснулась подушки.
Разбудил меня голос.
Женский, тягучий, с придыханием, он поднимался снизу сквозь щели в рассохшемся полу, как болотный газ.
— Мы призываем тебя, о дух… Яви себя страждущим…
Полина.
Я сел на кровати и посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Подо мной, этажом ниже, в квартире медиума Полины снова собрался кружок.
— Мы взываем к тебе, Александр Сергеевич! Александр Сергеевич Пушкин! Приди к нам!
Пушкин. Ну разумеется.
Его вызывали на спиритических сеансах, кажется, чаще всех прочих, вместе взятых. Я когда-то читал об этом — в девяностых годах прошлого века и в начале нынешнего спириты буквально не давали ему покоя. Пушкин, Лермонтов, Наполеон — троица, которую дёргали из загробного мира с упорством, достойным лучшего применения. Причём Пушкин, по свидетельствам участников, неизменно являлся и охотно диктовал стихи, которые почему-то всегда выходили значительно хуже прижизненных.
— Александр Сергеевич! Мы чувствуем твоё присутствие!
Голосов было несколько. Полина вела сеанс, но компанию ей составляли по меньшей мере три-четыре гостьи. И один мужской голос, баритон, произносивший что-то одобрительное.
— Дух! Стукни один раз — «да», два раза — «нет»!
Стук. Пауза. Общий восторженный вздох.
Чёрт бы их побрал.
Я поднялся, налил в кастрюлю воды, взял столовую ложку и вернулся к кровати.
В прошлый раз этот фокус сработал безотказно. Ложка, которой водишь по внутренней стороне кастрюли с водой, производит звук совершенно потусторонний — низкий, вибрирующий вой, от которого по спине бегут мурашки даже у того, кто сам водит ложкой. Что-то среднее между стоном и гулом церковного колокола. Физика проста: металл резонирует, вода усиливает колебания, и в результате из обычной посудины извлекается нечто, от чего впечатлительные натуры теряют самообладание. В прошлый раз Полинины гости выбежали на лестницу с визгом за десять секунд.
Я поставил кастрюлю на пол, опустил ложку в воду и медленно повёл ею по стенке.
Вой родился сразу — глухой, утробный, нарастающий. Он потёк вниз сквозь перекрытия, и я представил, как он вползает в Полинину квартиру, обвивает свечи на столе, касается затылков участников.
Устаивайте, пожалуйста, свои сходки пораньше, когда люди еще не спят.
Внизу стало тихо.
Я усилил нажим. Ложка пошла быстрее, и звук поднялся на полтона, превратившись в тоскливый, заунывный стон — будто огромное существо в подвале жаловалось на свою судьбу.
Тишина. Секунда, две, три…
— Александр Сергеевич! — раздался голос Полины, и в нём звенело торжество. — Это вы? Дайте знак!
Я убрал ложку и замер. Они не побежали. Какого черта не испугались⁈
— Это он! — восторженно произнесла кто-то из женщин. — Он пришёл!
— Александр Сергеевич! Подайте нам знак!
Они явно подготовились. Полина, очевидно, извлекла урок из предыдущего фиаско и заранее объяснила своим клиентам, что кошмарные потусторонние звуки — не повод для паники, а подтверждение контакта. Мое оружие перевернули против меня.
Я посмотрел на кастрюлю и на ложку. Затем начал стучать.
Точка-точка тире-точка-точка точка-точка тире точка точка-тире-тире точка-точка-точка-тире тире-тире-тире точка-тире-тире-точка точка-точка-тире.
Морзянку я изучил в армии. Навсегда, как и латынь. Есть вещи, которые вколачиваются в подкорку и остаются там навсегда.
«Идите в ж…пу».
Ложка била по кастрюле, выбивая точки и тире. Внизу молчали, слушая.
Когда я закончил, наступила пауза. Потом мужской баритон — радостный, взволнованный — произнёс:
— Он общается с нами азбукой Морзе! Я немного изучал её в молодости!
— Что же он говорит? — взволнованно спросила Полина. — Что говорит нам великий Александр Сергеевич?
Пауза. Баритон откашлялся.
— Эээ… простите за дословность… Классик говорит… говорит, чтоб мы шли в ж…пу.
Тишина. Я замер с ложкой в руке. Баритон добавил с убеждённостью истинного знатока:
— Так что это точно он! Александр Сергеевич умел так выражаться! Мало кто знает, но у него и стихи есть — при дамах читать их совершенно невозможно!
— Ах, бросьте, — ответил с ленивой интонацией женский голос. — Мы все с ними хорошо знакомы. Очень интересно!
Внизу захихикали.
— Александр Сергеевич! — сказала Полина. — Мы не обижаемся! Мы понимаем, что вас тревожат часто! Но скажите нам…
Я лег на кровать. Натянул одеяло до подбородка.
Сегодня мне их не победить. Придется спать так.
Снизу доносилась чья-то речь. Полина задавала вопросы духу Пушкина. Баритон комментировал. Дамы ахали.
Я взял подушку и накрыл ею голову.
В Петербурге начала XX века расследование дел о политическом терроре было зоной, где закон часто уступал место «государственной необходимости». После серии громких убийств Охранное отделение и Особый корпус жандармов находились под колоссальным давлением сверху. От них требовали немедленных результатов. Чтобы распутать конспиративные сети революционеров, следователи применяли жесткий прессинг, превращая обычных свидетелей в послушные инструменты следствия.
Главные рычаги давления на свидетелей:
Угроза переквалификации статуса. Дела о терроризме передавались в военно-окружные суды, так как столица регулярно находилась на положении «усиленной охраны». Это означало суд по законам военного времени. Жандарм мог прямо заявить свидетелю: