Михаил Волконский – Тайна герцога (страница 8)
– Да так!.. Пока ты вчера пьянствовал…
– Постой! – перебил Митька, задетый за живое. – Ты знаешь, я никогда не пьянствую, а только делаю вид и слыву пьяницей, и все для того лишь, чтобы лучше скрывать то, что делаю!.. Бесшабашного пьяницу Митьку трудно заподозрить в чем-нибудь… Ну, и вчера сборный пункт у нас был назначен в герберге. Оттуда я хотел разослать на посты своих для наблюдения по Фонтанной, а с частью их думал отправиться в лодке сам по реке, под видом как бы катания гулящей компании, и для этого, то есть для того, чтобы правдоподобнее было, сказал Соболеву, чтобы и он явился в герберг. Ну, а тут вышла история с этим бароном…
– Да чего ты сцепился с ним?
– Да нельзя, братец! Он хорошего человека обижал – Ахметку-татарина… Ну, просто прелесть какой человек, этот Ахметка!..
– Но послушай, у тебя ведь было серьезное дело?..
– Так ведь в нем же никакого спеха не было… я знал, что оно не уйдет, так как герцог каждую ночь катается…
– Знаешь, Митька, везет тебе!.. Все дела, за которые ты только брался, как-то удавались тебе помимо тебя самого! Что для других было бы непростительным промахом, глядишь, у тебя выходит великолепно!.. Постой-ка!.. Да уж не ты ли это направил своего Соболева на всю эту махинацию и через него таким образом сделал наблюдение?.. – произнес Шешковский, вдруг как бы спохватившись и проникновенно глядя на Митьку.
Но тот не пожелал слукавить и выдать простую случайность за результат своей сообразительности.
– Нет, – сказал он, – на этот раз просто повезло! Я Соболева ни на что не направлял.
– Вот я и говорю, что тебе всегда везет… Счастливая рука у тебя!.. За это и Андрей Иванович тебя любит… Сегодня с ним насчет барона совсем и разговаривать не пришлось! Он так-таки сам и сказал, что будет докладывать об этом деле герцогу завтра же…
– А с Соболевым как же произошло все? Шешковский прочел показание Ивана Ивановича, только что записанное.
– Тут не все мне ясно! – произнес Жемчугов. – Видишь ли: что он мог делать за городом, пред тем как опоздал на заставу, если он не пришел к нам в герберг, хотя туда направился из дома вечером… Это надо выяснить.
– Генерал предлагал даже спросить со строгостью.
– Ну, зачем со строгостью? Мы и лаской с ним покончим.
– А он не осведомлен о том, что ты имеешь отношение к Тайной канцелярии?
– И не подозревает ни о чем!
– Так как же ты с ним переговоришь?
– Да очень просто: пройду сейчас к нему…
– А под каким предлогом?
– Ну, не знаю, не все ли равно?.. Скажу, что так это здесь полагается, чтобы приходили свидетели для опознания, что ли, его личности… А не то вот что: вели запереть меня вместе с ним, я скажу ему, что меня тоже арестовали из-за него…
– Ну, хорошо, так и сделаем. Только, понимаешь, тут нужно знать всю подноготную.
XIII. Так и сделали
Соболев спал, растянувшись на соломе, так как был неприхотлив; он спал так крепко, что и не слышал, как в его камеру вошел и был заперт Митька Жемчугов, когда же последний стал будить его, то он долго не мог очнуться и, протирая глаза, спрашивал Митьку:
– А-а!.. Ты уже вернулся?..
– Да проснись ты!.. – будил его Жемчугов. – Пойми, что мы в каземате Тайной канцелярии.
В решетчатое окно светили уже предрассветные сумерки, и в каземате было настолько светло, что можно было все разглядеть.
– А?.. Да!.. – очнулся наконец Соболев. – Постой!.. А как ты сюда попал?..
– Меня, брат, тоже заперли.
– Заперли?
– Ну, да!.. Утром отделаться удалось, а сейчас, когда тебя захватили, забрали и меня.
– И посадили нас вместе?
– А это, видишь ли, – шепотом стал говорить Митька, – у них такая сноровка, чтобы тех, кто вместе арестован, сажать в один каземат; тогда, думают здесь, арестованные наверное будут разговаривать о деле, а тут их и подслушивают, и таким образом узнают все. Понимаешь?..
– Но ведь нам-то с тобой, – воскликнул Соболев, – скрывать решительно нечего; ведь мы же ничего дурного не сделали! Так мы можем говорить громко!
– Ну, хорошо. Но только скажи, пожалуйста, как же это ты пошел на такое дело и один-одинешенек! Хоть бы со мной посоветовался!..
– Да какое же это дело?.. Ведь это так, пустяки!..
– А, впрочем, и о пустяках можно было поговорить со мной… мы ведь, кажется, никогда исключительно умными делами с тобой не занимались?
– Ну, видишь ли, я думаю, что нас завтра отпустят!..
– Ну, это едва ли!..
– Отчего же едва ли?
– Да оттого, что тут замешан сам герцог…
– А ты почем знаешь?
– Да мне сказали, что меня арестуют, как и тебя арестовали, по приказу самого герцога…
– Да, вот это я понять не могу!.. – простодушно проговорил Соболев и рассказал затем все, что с ним произошло, точь-в-точь так же, как уже знал обо всем этом Жемчугов из прочитанного ему Шешковским показания.
Это убедило Митьку в том, что Соболев в своем показании ничего не солгал.
– Но позволь, – сказал он, – что же ты делал за городом вплоть до того, как закрыли заставу?.. Где ты шлялся и почему не попал в герберг?
– Да, видишь ли, я, собственно, в герберг и пошел…
– Ну?..
Соболев замялся. Ему не хотелось рассказывать все. Ему жаль было так же, как было жаль сегодня утром, расстаться со своей тайной, и ему казалось, что как только он откроет эту свою тайну даже Митьке Жемчугову, своему другу и приятелю, так точно что-то отымется от него.
– Послушай! – заговорил опять Митька. – Ты пойми – тут дело серьезное, и мне надо знать все подробности!.. Ведь если замешался сам герцог…
– Я вот не понимаю, при чем тут герцог? – живо перебил Соболев, ухватившись сейчас же за возможность отклонить разговор в сторону.
– Мы это сейчас выясним. Ты говоришь, на веслах сидел немец?
– Ни слова не понимавший по-русски.
– То есть желавший говорить с тобой только по-немецки?
– Ну, да!
– Ну, это еще ничего не значит… он мог говорить и понимать на всех языках и все-таки отвечать только по-немецки. Он сильно картавил?
– Да.
– Ты у него на правой руке, на указательном пальце, не заметил железного кольца?
– Да, именно, он, когда греб, держал так руки, и я видел у него железное кольцо, черное. Я еще внимательно пригляделся, желая определить, что у него на пальце.
– Ну, так и есть, это был он!
– Кто?
– Да сам герцог.
– Этот картавый с кольцом?
– Нет, один из тех, которые вошли в дом; вероятно, тот, кто был поменьше ростом, потому что если на веслах сидел немец картавый и с железным кольцом на пальце, то, кроме герцога, никого в лодке не могло быть.
– Но зачем же герцогу ездить ночью в этот таинственный дом?
– А это – не нашего ума дело. Мы и то, кажется, с тобой слишком много знаем.