Михаил Успенский – Там, где нас нет. Время Оно. Кого за смертью посылать (страница 45)
Драбаданских колдунов была сотня без одного: сотого, чтобы не портил магическое число, на скорую руку превратили в корявый пенек, и Жихарь даже пожалел бедолагу, ведь у Жихаря–болванца хотя бы уши и глаза были нарисованы, а у пенька откуда глаза?
Простора для дум в фарфоровой головенке было куда меньше, чем в человечьей костяной, и ходили думы там тяжело, впритирочку, цеплялись друг за дружку и надолго застывали на одном месте.
«Если я мыслю, — туго соображал богатырь, — следовательно, я…» А что «я» — додуматься не выходило. Поэтому он решил просто смотреть и слушать, поскольку делать больше было нечего.
На вид страшные колдуны — люди как люди, разве что мелькнет часом шестипалая лапка с перепонками или подмигнет с покатого лобика третий глаз, или пробегут в миг волнения по толстой морде ярко–красные мурашки. Одеты тоже неброско, в халаты из человеческой кожи, в накидки из косточек пальцев, а вместо шапочки норовят напялить чужой череп, да чтобы глазницы светились. А так люди как люди.
Колдуны расселись по краям поляны. На Лю Седьмого они до поры вовсе как бы не смотрели — садились по чинам ли, по старшинству ли. Иногда ругались, оживляя собрание снопами разноцветных искр.
К удивлению Жихаря, оказалось, что в Драбадане вовсе не водится царя, короля или хотя бы князя. Каждый год самые сильные колдуны собирались на Совет Нечестивых, чтобы избрать Всем Злым Делам Начальника и повиноваться ему во всем до следующих выборов.
Нынешний начальник носил гордое имя Храпоидол и был нестарым еще мужиком высокого роста с весьма запущенной бородой. В бороде водились всякие змеи и сколопендры, да хозяину до этого дела не было.
Первым делом воззвал он к своим богам:
— О владыки Беспредела и Ералаша — Мироед, Супостат, Тестостерон! О вы, унесенные ветром, отягощенные злом, утомленные солнцем, поднявшиеся из ада, потерпевшие кораблекрушение, нагие и мертвые, павшие и живые, без вести пропавшие, без вины виноватые, опоздавшие к лету, нашедшие подкову, неподдающиеся, непобежденные! Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы! Звери алчные, пиявицы ненасытные! К вам обращаюсь я, друзья мои!
Он долго так разорялся, пока не перечислил всех, кого полагалось.
Потом драбаданские колдуны стали по одному выходить и докладывать, кто как за год успел напакостить по всему миру и во всех временах.
Один поведал, как занимался лютым вредительством: поджигал стога и амбары, подкапывал железные дороги, заражал скотину дурными болезнями, сыпал в масло на маслобойках толченое стекло и гвозди, продавался иноземным державам, устраивал смуты и заговоры, но главное дело — за все это осудили на смерть совсем других людей.
Другой подсказал ученым людям разводить мелких мушек, и ученых за это тоже крепко наказали, да еще и обозвали мухолюбами–человеконенавистниками.
Третий решил уморить жителей страны Неспании, для чего наложил на их поля особое заклятие; заклятие подействовало на славу; целых семь лет мак не родил, а голода, к вящему удивлению колдуна, все равно не было. Но он потом еще что-нибудь придумает.
Четвертый изыскал способ гасить звезды на небе — правда, пока лишь в уме. Для этого следовало вывести Число Волка, но по слепосерости своей колдуну не удалось углядеть и сосчитать пятна даже на одной-то звезде. Зато теперь открыта дорога молодым и глазастым…
Скоро фарфоровая головка Жихаря вся забилась чужими словами. Больше не лезло, и нужно было поскорее все забыть, чтобы дать простор собственному разумению.
Покуда прояснялось богатырское понятие, дошел черед и до Лю Седьмого с его нижайшей просьбой. Бедный Монах, кажется, сообразил, что попал в нехорошее место и в дурное общество, но лица терять не хотел, хорохорился и ерепенился.
Из широкого рукава его халата вылетел не очень большой, но нарядный желтый дракон со сверкающей гривой и усами. Дракон выписывал над головами собравшихся разнообразные мудрые фигуры. Тогда драбаданские колдуны со злости напустили на дракона множество мелких и безобразных летучих мышей, а те, понеся значительные потери, растащили золотого красавца на куски.
Лю Седьмой не растерялся, сотворил под собой белое облако и поднялся над поляной, разбрасывая вокруг себя потешные огни. Закружились в небе голубые и разноцветные колеса, заплясали северные сполохи.
В ответ колдуны Драбадана вооружились какими-то продолговатыми сосудами, стали рассеивать из них морозную пыль и быстро погасили весь этот праздничек, а против Бедного Монаха выставили своего поединщика. Поединщик был почти голый, намазанный маслом и с одним глазом посреди лба.
«Расколдуй меня, дурила! — кричал неслышно Жихарь. — Я этого обормота на раз пришибу!»
Но Лю Седьмой и сам управился: первым делом, подпрыгнув, он с пронзительным криком носком башмака вышиб поединщику глаз, а потом уж делал с ним что хотел. Поверженный силач укрылся под юбкой ближайшей ведьмы.
Посрамленные чародеи посовещались, соорудили наспех в воздухе две громадные чьи-то ладони, и лапищи эти стали гоняться за Бедным Монахом по всей поляне, норовя прихлопнуть его, как моль. Лю Седьмой долго и успешно уворачивался, но потом ему это все надоело, он вытащил из бездонных своих рукавов кисть и в два приема намалевал на одной ладони поперечную черту, а на другой — крестик. Когда лапищи в очередной раз схлопнулись, между ними сверкнула молния и все колдовское устройство сгинуло, а в воздухе повис черный бублик.
Храпоидол воздел руки кверху, предлагая передохнуть.
— Мы убедились в твоих возможностях, мастер с Востока, — сказал он нарочито вежливо. — Осталось еще одно испытание — сможешь ли ты неживое учинить живым?
— Ничтожный упражнялся в этом искусстве в течение трех царствований у отшельников с горы Куньлунь, — и снова по своему обычаю Лю Седьмой поклонился — видно, не боялся, что спина переломится.
«Хоть ты и Седьмой, а дурак! — вдруг подумал фарфоровый Жихарь и отметил, что слова эти пришли откуда-то со стороны. — Разве же можно этим поганцам верить? Бить надо, пока не опомнились!»
Но тут Лю Седьмой указал на него и на Яр–Тура.
— Перед вами изображения двух воителей древности — богатырей Вэнь Шу и Ночжа, — сказал он. — А вот и третий их товарищ, известный Луаньняо, в образе петуха. Сейчас я прикоснусь к ним чудесным мечом и…
Увеличиваться в размерах оказалось делом болезненным, и Жихарь чуть не заорал, покуда все печенки–селезенки не стали на место.
А Яр–Тур не выдержал, рявкнул:
— Что за дурацкие шутки, сэр Лю?! Голова Принца при этом продолжала качаться с боку на бок.
— С виду похожи на живых, — сказал Храпоидол. — Но нужно убедиться, вправду ли они живые.
— Не шевелитесь, — тайком шепнул побратимам Бедный Монах. — И не сердите чародеев попусту.
И стали подходить драбаданские колдуны, трогать и щупать Жихаря и Яр–Тура, а один столь оказался любопытен, что насмелился пересчитать у Жихаря зубы во рту, но в итоге пришлось ему пересчитывать собственные пальцы, отмечая их убыток.
Не повезло и тем, кто попробовал погладить Будимира — на этом деле они крепко обожглись.
— Мы вполне убедились, — поспешно сказал Храпоидол. — И мы безмерно благодарны тебе, мастер с Востока, что ты осчастливил нашу землю своим посещением да еще привел с собой двух молодых воинов и священную птицу. Кровь мудреца, героя и петуха — этого вполне достаточно, чтобы вызвать из бездны Беспредела даже самого Мироеда…
— Это он к чему? — насторожился Жихарь и вспомнил, что у Яр–Тура в ножнах сломанный меч.
— Пусть извинят меня высокочтимые мудрецы Драбадана, — зазвенел доселе мягкий голос Бедного Монаха, — но не в обычаях стремящихся к знанию такие поступки. Недаром сказал Совершенномудрый Лохань: «Оправляться перед изображениями богов — значит нарушать волю Неба…»
— Не ждал я такого вероломства от драбаданских друидов! — воскликнул.
Принц. — Состязание было честным, и сэр Лю как чародей на голову выше любого из вашего вшивого сброда!
— Все по уму, — поддержал Жихарь. — Заработал косоглазенький свое звание, давайте ему положенную отлику…
— Вас-то кто спрашивает, мешки с костями? — удивился Храпоидол. — Да, мастер с Востока умудрен, но со всеми разом ему не справиться. Мы, чародеи Драбадана, давно поняли, что вся сила — в купности и массовидности, этому нас еще сам старый Калиф–Тиф учил, а уж он знал в общем деле толк…
Жихарь перебирал в уме собранные на Разнозельной Делянке травы — ни одна сейчас помочь не могла, и рука сама потянулась не к мечу, но к золотой ложке.
— А вот это — отдай! — поспешно потребовал главарь. — Это тебе ни к чему, все равно ты с ней обращаться не умеешь…
— А тебе почем знать? — ощерился Жихарь. — Я самый первый неклюд на все Многоборье был!
— С тобой у нас даже последний ведьмачишка управится. Ну–ка, Ёшкин Кот, покажи ему!
Из кольца колдунов наружу выпихнулся ведьмачишка — должно быть, и вправду последний, потому что хуже и гаже его тут не было, даже при таком выборе.
Жихарь поднял золотую ваджру над головой, но, что надлежит говорить и делать, конечно, не знал. Тут и Медленное Слово не поможет — живо это слово растерзают на мелкие звуки здешние лиходеи.