Михаил Успенский – Там, где нас нет. Время Оно. Кого за смертью посылать (страница 102)

…Для водяного Мутилы всякая весна начиналась одинаково. Когда лед у берегов становился все тоньше, а озеро Гремучий Вир прибывало от многочисленных ручьев, ему снился один и тот же сон: будто бы на берегу стоит на коленях древний старик и зовет хриплым, рыдающим голосом:

— Ихтиандр! Ихтиандр! Сын мой!

Кто такой Ихтиандр, Мутило знать не знал, но крики эти спросонья полагал относящимися к себе. Он вскакивал с лежанки, отбрасывал одеяло, сшитое из драгоценного, по причине редкости, рыбьего меха, выскакивал из подводного своего жилища и устремлялся вверх, к солнцу и небу. При этом он изо всех сил врезался в недотаявший лед, и, если бы не тугие рожки, непременно расколотил бы себе голову. Грязно человскаясь (это ведь только люди чертыхаются, а черти, наоборот, человекаются), он осматривал окрестности своих владений, никакого старика не находил, обиженно взвизгивал и нырял к себе на дно, где со злости пинками пробуждал своих немногочисленных слуг — русалку да утопленника.

Но на этот раз водяной черт решил схитрить: пусть проклятый мнимый старик хоть заорется про своего Ихтиандра — Мутило и пальцем не пошевелит, покуда зеркало озера не освободится ото льда.

— Ихтиандр! Ихтиандр! Где ты там, в печенку, в жабры, в рыбий пузырь тебя! Дороги просохли, а ты все дрыхнешь! Гостя встречай! — доносилось сверху.

Голос был вовсе не старческий. Мутило вздохнул, выскользнул из–под одеяла, прошлепал плоскими широкими ступнями по холодным половицам, отворил дверь и осторожно вышел.

Озеро действительно очистилось — так, редкие льдинки упорствовали еще, но на них можно было не обращать внимания. Мутило крякнул, присел, оттолкнулся от придонного плотно слежавшегося ила и помчался вверх, яростно помогая себе руками, ногами и даже хвостом.

Да, немного плавало льдин, но водяному и одной хватило, поскольку опять он ударился рогами в кусок замерзшей воды, расколол его и зажмурился от яркого света.

А когда разожмурился, то увидел, что снова нет на берегу никакого старика. Вместо старика на прогнивших мостках стоял здоровенный детина в алом княжеском плаще и орал:

— Ты бы еще до Купального дня провалялся! Лесной хозяин уже весь в трудах, а у тебя скоро и раки последние расползутся!

От удара в Мутилиной голове окончательно прояснело.

— Жихарь! — воскликнул он. — Княже многоборский! Чего так рано нынче-то? То ли в кости не с кем сыграть?

Водяной быстро достиг мостков и вскарабкался на них. Князь Жихарь подхватил его, как малое дитя, своими ручищами и поставил себе пред светлые очи.

— Душа горит, — сказал он. — Мочи нет!

— Да, без души-то нашему брату спокойнее, — согласился Мутило.

Князь не побрезговал с ним облобызаться, распахнул полу плаща и показал водяному здоровенную бутыль. Мутило присвистнул.

— Надо же, как тебя допекло, — сказал он. — С какой радости?

— Невместно князю с подданными горькую пить, — вздохнул Жихарь. — Да и от княгини подальше, а то опять начнет… Веришь ли, всю-то зимушку — ни чарки, ни ковша, ни капельки. Среди ночи, бывало, проснешься — а она заговор нашептывает: «Звезды вы ясные, сойдите в чашу брачную, а в моей чаше вода из заторного студенца. Месяц ты красный, сойди в мою клеть, а в моей клети ни дна, ни покрышки. Солнышко ты привольное, взойди на мой двор, а на моем дворе ни людей, ни зверей. Звезды, уймите супруга моего от вина; месяц, отврати милого от вина; солнышко, усмири ясного от вина. Слово мое крепко!» Видишь, наизусть вызубрил!

— Невыносимо, — сказал Мутило. — Ну, где пировать будем — у меня или прямо тут?

— Боюсь, не полинял бы плащ, — сказал Жихарь. — Пойдем в развалюху, я уж там все приготовил…

И они прошли в дряхлую рыбачью избушку, давным–давно стоящую без двери и с выломанными ставнями. В избе Жихарь успел кое-как подмести и расчистить столешницу. На ней стояли две чарки — серебряная и деревянная, для водяного — поскольку нежить серебра не любит пуще железа. Такая забота умилила Мутилу.

— А где же свита твоя? — спросил он, мостясь на лавку.

— Там, в логу оставил, — сказал Жихарь, доставая из мешка домашние постряпушки. — Сказал им так: мол, опять к печальным этим берегам меня влечет неведомая сила. Тому нечего стыдиться, кому дома не сидится!

С этими словами князь вытащил зубами пробку и разлил зелено вино по чаркам.

— Со свиданьицем! — провозгласили оба враз и выпили. Крупное личико у князя сразу сделалось красное, как всегда бывает у давно не угощавшихся людей, а у водяника наоборот — пуще позеленело.

Воротившиеся из разных теплых краев птицы наперебой рассказывали друг дружке, где были да что видели. Солнце припекало по–летнему. А комарам и мухам было еще рано жить.

— Три года не виделись, — сказал Мутило. — С самой свадьбы твоей…

Да уж, богатырь постарался созвать на свадьбу всех, кто помогал ему в странствиях. Демон Костяные Уши чуть крылья до самых плеч не изработал, пока разносил приглашения. Сам же Мутило прибыл в Столенград весьма торжественно, в расписной телеге, позаимствованной ради такого случая у Речного царя, сидел при этом в новенькой дубовой кадушке, а русалка его стояла на хвосте, размахивала вожжами и громко свистела. В этой же кадушке водяного и восвояси увозили, чуть тепленького…

Сразу же, не откладывая, выпили по второй, заели пирогами.

— Каково княжествовать? — спросил Мутило. — Сладко ли?

Жихарь махнул рукой.

— Знатьё бы — так сроду не пошел. В первую зиму кое-как замирились с кривлянами. Тесть-то мой и особенно теща названая, княгиня Апсурда, разнесли по белу свету, что княжну Карину–де силой приневолили. Хорошо, что уговорил Лю Седьмого перезимовать у меня. Ой, хитер мудрец, мудер хитрец! Он им и Снегового Змея показывал, и огнями цветными стращал, а слова говорил весьма ласковые да вежливые. Семивражье мы поделили по–соседски.

— Ну и будь доволен, — сказал Мутило. — Последнее дело с родней в розни жить.

— Потом чайнец отбыл на родину — что-то там без него не ладилось. А летом пришлось нам снова туговато: Мундук–хан со своими степняками пошел в набег. Пока мы мечами препоясывались да копья вострили, он уже пять деревень разграбил, не считая хуторов и заимок. Полетели мы вдогон, да степняков попробуй настигни! Но тут мой побратим Сочиняй–багатур им в потылицу ударил, прямо нам в лапы погнал. Мундук–хана удушили, завернувши в ковер, остальные к Сочиняю под руку пошли. Он теперь Сочиняй–хан! Договор с ним заключили честь по чести, да только случись в степи засуха — снова могут к нам полезть, не посмотрят и на договор… Степняки же… Не хан погонит, так голодуха…

— Я помню одну засуху, — сказал Мутило. — Я на дне лежу, а из воды нос торчит и все остальное…

Промочили горло, чтобы не было засухи.

— Тебе что ж, там и поговорить не с кем? — спросил водяной.

— А получается, что не с кем, — пригорюнился князь. — Окул Вязовый Лоб из кузни не вылезает, постоянно денег требует — из нашей-то руды не всякая сталь получается. Ругаемся до синевы. Беломор вечно своими делами занят… Народ на дружинников жалуется. Я им толкую: не надо бояться человека с мечом! Нет, все равно пугаются…

— А жена?

— А что жена? Жена есть жена… — Жихарь пуще пригорюнился.

— Жена есть жена, — передразнил Мутило. — Надобно и за нее выпить… Э, самое-то главное не сказал: детки-то пошли у вас?

— Две дочки, — ответил Жихарь. — Нынче сына ждем. Непременно будет сын, все бабки говорят. Она у меня и разумница, и обращение знает, и понятия всякие, только ведь она природная княжна, а я…

— Нашел о чем печалиться, — хмыкнул Мутило. — Слава о тебе и под водой идет, до морей уже добежала.

— Слава — не родословие, — сказал Жихарь. — Она, Карина моя, то ничего, а то как возрыдает! Ищи, говорит, корни свои, иначе наследник безродный появится, настоящие князья у него живо отнимут вотчину!

— Глупости какие, — скривился Мутило. — Как это вы, люди, любите сами себе жизнь усложнять! Это бабские причуды — ведь и рыба с икрой, бывает, чудесит. Жен-то воспитывать надо — что на суше, что в омуте. Вон по моей русалке разве что печка не ходила, да и то потому, что не положено под водой печи складывать. Зато теперь по одной половице плавает. А сперва-то как причитывала: кабы не ты, изверг, говорит, была бы я теперь прекрасной ундиной в Бонжурии! Врешь, отвечаю: кабы не я, ты бы сейчас на Туманном Острове в холодном Несс–озере страшилой работала! Ей и возразить нечего…

— Богатырям женщин бить не полагается, — сказал Жихарь. — А князьям тем более. Мы ведь не мужики сиволапые!

— Вон ты как заговорил, — хихикнул Мутило. — А откуда же взялась поговорка: «Князьями не рождаются — князьями становятся»?

— Становятся, это верно, — ответил Жихарь. — У князей ведь и ум устроен не как у прочих людей. Сам в себе замечаю перемены великие! Едешь, бывало, вдоль рубежа, глянешь направо, на родное Многоборье, и думаешь: «Это мое». Глянешь налево, на соседскую землю, и вдругорядь мыслишь: «А ведь и то, если вдуматься, — мое же!» И страшно становится, и глядишь на себя, как на чужого человека, к тому же противненького… Блин поминальный, да как тяжело-то! Одна надежда — что сын вдруг возьмет и возмужает в один день. У меня такое уже бывало. Тогда сложу я с себя знаки власти, посажу его на престол, а сам поеду подвигов искать… Веришь ли — недели для себя не выкроишь! Ну, давай, за княгиню, за дочерей…