Михаил Ульянов – На испытаниях самолётов Туполева (страница 4)
Далее гас свет, и на лёд выезжала на коньках милиция — загонять в раздевалку желающих продлить удовольствие. Милиционеры коньками владели слабо, а нам, свободно владевшим коньком, побегать от них доставляло огромное удовольствие. С той поры минуло почти шестьдесят лет. Бывая в Сокольниках, или услышав замечательную песню, чувствуешь, как приятно щемит сердце, и хочется пробежаться по заветным аллеям, придерживая трепетный локоток, позабыв про отсутствие ног.
Летом коньки меняли на велосипед. Велосипед был во всём — на завтрак, на обед и на ужин. Родители нашли возможность купить мне самый крутой по тем временам велосипед «Турист». Приятное совпадение: в магазин на Бакунинской улице, где он был куплен, мне посчастливилось прийти ещё раз. В феврале 1972 года начались пассажирские перевозки на Ту-154. Меня за активное участие в лётных испытаниях наградили орденом «Знак Почёта» и дали заветную открытку, позволяющую купить в этом магазине автомобиль «Жигули», что мы с супругой сделали с огромным удовольствием. Но до этого счастливого момента должны были ещё пройти долгие двадцать лет, двадцать лет напряжённого труда и учёбы, а пока…
На велосипедах мы с ребятами ездили везде. Обязательной программой считалось «замкнуть колечко», то есть проехать по кругу Садовое кольцо, всего-то 16 километров. В замечательные пятидесятые годы Садовое кольцо было совершенно свободно, и пятнадцатилетние ребята на велосипедах были явлением обычным. Само Садовое кольцо было другим. Не было тоннелей, подземных переходов. Светофоры и освещение были в диковинку, асфальт — и то не везде. Изнурительным был большой подъём от Яузы до Таганской площади, покрытый булыжником. По этой причине мы ездили всегда по внешней стороне кольца. Было на Садовом кольце еще одно препятствие — регулировщик на площади Маяковского. Он непременно остановит, прочтёт лекцию по правилам уличного движения и вывернет ниппеля. Мы, как теперь говорят, быстро адаптировались к действиям антивелосипедного маньяка и возили с собой запасные ниппеля. Ещё одним увлечением были поездки на Сельскохозяйственную выставку. После войны Сельскохозяйственная выставка оставалась ещё закрытой, а ВДНХ ещё не открылась. На большой территории сохранились широкие асфальтированные площади и аллеи. Там и собирались в больших количествах велосипедные пижоны обоих полов. Всё было пристойно и целомудренно, никакого хамства и алкоголя, главным нарушителем спокойствия были бренчащие гитары. Это велосипедное содружество постоянно перемещалось, подчиняясь каким-то высшим законам. Ультра-пижоны на ходу, не держась за руль, играли на гитарах. Обычным явлением было поехать искупаться в верховье Яузы или на Клязьму, и намотать 30–50 км.
Стоит вспомнить о некоторых эффективных прививках уважительного отношения к Родине и родителям. Первую такую прививку — предупредительную, я получил от матушки: за то, что увёл ребят со двора смотреть на самолёты в Измайлово. Вторую, основательную— за организацию похода в Колонный зал Дома Союзов для прощания со Сталиным.
И.В. Сталин умер 3 марта 1953 года. Занятия в московских школах отменили. 5 марта в районе двух часов дня объявили об открытии круглосуточного доступа в Колонный зал Дома Союзов для прощания с вождём. Ребята, не мешкая, рванули проститься с отцом всех народов. На метро доехали до «Кировской» (ныне «Чистые Пруды»); далее поезда шли без остановок до «Дворца Советов» (ныне «Кропоткинская»), От метро в центр все улицы были перекрыты — пошли по бульварам. На Рождественском бульваре[7] начинается спуск на Трубную площадь, правая сторона бульвара перекрыта конной милицией, на левой, вдоль тротуара, очень плотно друг за другом установлены грузовики «ЗиС- 5». Здесь начиналась очередь на прощание с вождём. На спуске гигантская воронка людского водоворота отбирала наиболее настойчивых паломников и увлекала по скользкому, заснеженному спуску к Трубной площади, к повороту на Неглинную. Погода была плохая, температура около нуля градусов, шёл обильный мокрый снег. Если люди на спуске падали, образовывалась куча. Кучи и завалы растаскивали военные, которые прибыли сюда на грузовиках. В доме на углу Рождественского бульвара и Неглинки в полуподвальном помещении была столовая, и у окон — приямки. Так эти приямки были забиты чем-то, сильно напоминающим человеческие тела. По этому месиву двигалась людская лавина. На углу, в самом центре тротуара, стоял столб, периодически к нему прижимали какого-нибудь человека, с такой силой, что у него изо рта шла кровь.
Борта грузовиков — на этих бортах висели обрывки одежды и человеческой кожи. Мы повернули на Неглинную. На повороте валялась куча обуви высотой не менее метра. На Неглинке стало поспокойнее, вдоль тротуара стояли троллейбусы, много конной милиции, которая пыталась организовать плавный человеческий поток. Люди вокруг были озлобленные, беспощадные. Невозможно объяснить, что нас заставило лезть под троллейбусами, подныривать под милицейских лошадей. В полночь объявили, что доступ в Колонный зал закрыт до 8 часов утра. Мы уже добрались до улицы Петровки, были грязные и насквозь мокрые. До утра можно было и замёрзнуть; обогреться в подъездах невозможно везде охрана. Решили возвращаться. Домой добрались в третьем часу ночи. По Москве уже распространились слухи о множестве пострадавших в давке людей. Потому матушка встречала любимое чадо неразумное на трамвайной остановке и преподала мастер-класс по рациональному использованию доверия коллектива. Было это давно, но семена организатора были введены в благодатную почву. Прививка отцовским ремнём была чисто символической, но стала весьма полезной.
На прощание с вождём в Колонный зал Дома Союзов я всё-таки попал. Старшая сестра моего отца Нина Васильевна Данилова работала в Сокольническом райкоме ВКП(б), кем — не знаю. Тётя Нина иногда брала меня на различные мероприятия. Однажды мы были на параде 7 ноября на Красной площади. Стояли мы на трибуне около ГУМа, почти напротив Мавзолея, хорошо видели правительство и вождя всех народов. В дни скорби многие организации привозили траурные венки, был венок и от Сокольнического райкома ВКП(б). В группу товарищей, которым было поручено возложение, зачислили и мою тётушку. Она, естественно, взяла меня. Возложение венка происходило в помещении ГУМа, который как магазин ещё не работал. Венки вносили в здание, там делегатов с венками фотографировали, снимали кинохроникёры, а венки уносили в глубину зала. Затем делегации собирали в группы и провожали в Колонный зал. На эту тему существует много кинохроники и добавить что-нибудь сложно, но следует отметить, что обстановка была гнетущая и было много искренних слёз.
Сейчас считается, что существовал тотальный контроль НКВД, и при малейшем подозрении расстреливали на месте. Чепуха! У нас с тётушкой при походах на такие мероприятия проблем не возникало, а красный галстук и комсомольский билет открывали все двери.
Совершеннолетие
В шестнадцать лет, в 25-м отделении милиции города Москвы я получил молоткастый серпастый советский паспорт. Приходило время выбора жизненного пути. Шум авиационных моторов, доносившийся до Богородского, поездки на Измайловский аэродром во многом определили моё авиационное будущее. Поэтому для меня выбор сферы приложения своих сил произошёл автоматически, о чём и не жалею.
После организации в 1947 году на аэродроме «Раменское» Туполевской лётной базы, ныне Жуковская лётно-испытательная и доводочная база (ЖЛИиДБ), отцу приходилось каждый день ездить туда на работу на электричке, а это 40 километров. Проводить целый день на аэродроме, обслуживать полёты, а затем — в обратный путь домой. Всё это переносилось трудно. Руководство предложило отцу переехать в город Жуковский. 4 января 1954 года мы распрощались со статусом москвичей и переехали в великолепную двухкомнатную квартиру в Жуковском. Брат в это время учился в военном училище, и для троих новая квартира была просторной. Девятый класс я заканчивал в своей московской школе, а 1 сентября 1954 года пришёл учиться в 10-б класс школы № 2 города Жуковского.
До сей поры не могу объяснить, почему на меня с первого дня выплеснулась вся ненависть местной педагогики. В Москве я был не последним учеником, ездил на олимпиады по математике и физике, а здесь, что бы я ни делал, как бы ни стоял на ушах, но получал только двойки. Итог — семь двоек в первой четверти, да ещё трояк по поведению. Школа № 2 — подшефная предприятию, на котором работал мой отец. Директриса школы прислала его руководству полное трагизма письмо о том, что работник вашего предприятия В.В. Ульянов не занимается воспитанием своего сына, бандита и олуха, тем самым, своими преступными деяниями, разрушает систему народного образования, уменьшая до 0 % коэффициент усвояемости учебной программы, и так далее, ещё на полстраницы обвинений. По «старым временам» тянуло лет на 10 тюрьмы без права переписки. Начальник ЖЛИиДБ Михаил Никифорович Корнеев, человек умный и рассудительный, пригласил отца для разговора. Спустя много лет отец мне рассказал, что беседа была очень тёплой. Михаил Никифорович больше успокаивал отца, чем ругал. Беседу заключил напутствием: «Знаешь, Владимир Васильевич, если он дурак, нечего его учить, а не дурак — сам выучится. Так, ты говоришь, он не дурак? Тогда пусть приходит на работу».