Михаил Ульянов – На испытаниях самолётов Туполева (страница 2)
В те годы недалеко от места жительства нового семейства, на берегу реки Яузы, происходило становление новой отрасли, спустя несколько лет изменившей все представления жителей страны о возможностях человеческого разума. А.Н. Туполев создавал свою фирму, ставшую впоследствии знаменитой на весь мир. Масштабы задач, поставленные главой новой организации, требовали собрать в ней людей неординарно мыслящих, качественно работающих, для которых интересы дела стояли бы на первом месте — и не только конструкторов, но и рабочих. В 1930 году отец перешел работать к Туполеву.
Интересны обстоятельства, связанные с этим переходом. Туполев изготовил аэросани, но мотора для них не было. Отец, работавший в ЦИАМе, участвовал в сборке подходящего для саней мотора из деталей от списанных двигателей. Затем хорошо показал себя при ремонте мотора, испорченного по небрежности. Туполев отметил его умение, способность выходить из самых трудных ситуаций, и забрал отца к себе.
Когда Туполев организовал в Севастополе базу для испытаний созданных его конструкторским бюро торпедных катеров, то забрал отца с собой. Отец вместе с Туполевым выходил в море на ходовые испытания. «Экстрим» начинался, когда Туполев сам становился за штурвал. Таких резких разворотов, таких скачков на катере через гребни волн не допускал никто из моряков. Волны Туполев выбирал покруче, проверяя конструкцию на прочность. В эти моменты в трюме наступал ад кромешный. Ревущие двигатели, гарь, вода вперемешку с маслом. По щиколотку в этом смраде мечется механик. На поясе привязан молоток и мешок с деревянными пробками — «чопиками», которыми отец запасался заранее. После удара о волну из днища вылетают заклепки, и струи забортной воды хлещут в трюм — как душ Шарко! В такой обстановке надо было изловчиться и забить в дырку деревянную пробку, да еще и пальцы не отбить.
В ходе одного такого похода выяснилось, что катер недодаёт скорости. Катер вытащили на пирс. Туполев сел против винтов и показывал кузнецу, где кувалдой гнуть винты. После такой процедуры всё встало на места — и скорость, и вибрации.
Потом на севастопольской базе организовали испытания гидросамолётов. На фирме отец проработал до пенсии, с небольшим перерывом на функционирование «Туполевской шарашки» (как называли тюрьму, организованную в конструкторском бюро Завода опытных конструкций на улице Радио, где главным зэком был Андрей Николаевич Туполев). Когда «укомплектовывали» «шарашку», моему отцу повезло, его не посадили, а просто уволили. Отличного бортмеханика сразу приняли на работу в Камовскую фирму[2]. Камов сделал автожир А-7. Автожир — предшественник современного вертолёта с тянущим винтом и авторотирующим несущим винтом. Тот сразу же показал себя в деле. В 1941 году было нашествие саранчи в Тянь-Шане. Применять авиацию для борьбы с ней было достаточно сложно. В предгорьях тогда ни один самолет не мог летать из-за большой турбулентности. Летчики говорили, что их буквально присасывает к горам. Автожиры же были избавлены от такой напасти. Группа автожиров А-7 полетела на борьбу с саранчой. Командировка прошла успешно. Из неё отец приехал «с мешком денег».
Первые кадры моей памяти связаны с войной. Осень 1941 года, частые бомбёжки, вой сирены, ночи в бомбоубежище. Отчётливо помню суровую бомбёжку в октябре 41-го. Воет сирена, матушка второпях одевает меня и одевается сама в тёплые одежды, хватает меня за воротник и увлекает по лестнице в подвальное бомбоубежище. Слышится оглушительный вой падающей бомбы. Мы — на площадке между вторым и первым этажом. Матушка заваливает меня на пол и ложится сверху. Взрыв, сыплются стёкла разбитого витража. Новое матушкино пальто порезано на лоскуты. Прозвучал сигнал «отбой», мы выскочили на улицу. Под нашими окнами, в пятидесяти метрах, полыхал Богородский колхозный рынок.
В сентябре 1941 года Камовская фирма командирует на фронт, под Ельню, четыре автожира А-7 с экипажами и полной обслугой для работы корректировщиками артиллерийского огня. Бортмехаником одного из этих аппаратов был мой родитель. В первых полётах их посбивали свои же. Отцу повезло, их подбитый автожир присел на овин и практически не поломался. Зацепив подранка за полуторку, остатки экспедиции поехали в сторону Москвы ремонтироваться: из четырёх А-7 два аппарата можно было отремонтировать.
Едут. Видят — мужик на дороге, спешит к ним и руками машет. Первая машина проскочила мимо, вторая машина, на которой ехал отец, остановилась. «Ты чего?» — спрашивают. «Вы куда едете?» — «На Москву». — «Там, буквально 50 метров сзади меня — танки немецкие!» Вторая машина развернулась — и ходу. А первая так и пропала. Этот мужик рассказал им, как просёлочными дорогами выбраться на Калужское шоссе. На подъезде к столице их атаковал одиночный немецкий бомбардировщик. Отец рассказывал, что он встал на борт полуторки, и в этот момент рядом разорвалась бомба. После того, как самолет улетел, хватились отца — его нет. Стали искать, нашли, посчитали мёртвым, погрузили в кузов — мол, похороним в Москве. А он в дороге ожил. От взорвавшейся рядом бомбы отец получил контузию и сложнейший перелом левой ноги. Попутчики довезли его до Москвы и сдали в Первую Градскую больницу, которая располагается в начале Калужской трассы. События эти происходили в середине октября 1941 года.
По этому поводу память сохранила несколько картин.
Звонок в дверь, естественно не электрический, мы с братом подбегаем открывать дверь, сзади нас стоит матушка. Открываем. На пороге — наш участковый, рядом женщина, поверх белого халата у нее накинута шинель, вместе с ней мужчина в военной форме с вещевым мешком в руках:
— Ульяновы здесь проживают?
— Здесь.
— Вещи возьмите.
Нам протягивают шинель и вещевой мешок. Матушка как-то странно охнула и рухнула на пол. Женщина оказалась медицинской сестрой, стала приводить её в чувство. Когда матушка пришла в себя, ей объяснили, что отец жив, ранен и находится в Первоградской больнице.
В кармане шинели мы нашли гранату. Нравы тогда были патриархальные, и мы решили сдать гранату милиционеру. На трамвайной остановке, сколько помню, всегда стоял дядя Гриша Куликов, милиционер. Мы строем: Алексей, мой дядька, младший брат матери, мой брат и я пошли сдавать гранату Куликову. Он как увидел нас с гранатой, чуть дара речи не лишился. Сдали мы ему гранату, объяснили, в чём дело. И было это 15 октября.
Матушка с раннего утра 16 октября поехала к отцу в больницу. Перед этим была сильная бомбёжка, в больничный корпус ночью попала бомба и обстановка там была соответствующая. На одном корпусе крыши нет, некоторые здания горят. В регистратуре ей сказали, что Ульянов В.В. выбыл, куда и за чем — неизвестно, живой или нет — непонятно.
Как оказалось, отца, как «ходячего», выписали из больницы — эвакуировали только лежачих раненых, и он отправился домой. Как он рассказывал, выйдя из больницы, он увидел такси. Его какой-то мужик стал уговаривать драпать из Москвы (отец был в лётной форме), но он ответил ему «Пошел ты!» Таксист сказал ему: «Лётчик, садись, я тебя отвезу куда надо». — «Да у меня ничего нет». — «Я тебя и так отвезу». И привёз его в Богородское. А матушка, не обнаружив отца в больнице, поехала домой расстроенная.
В то время мне было всего четыре года, но эта сцена врезалась в память. Входит в комнату высокий дядя в кожаной форме и шлеме, на костылях, левая нога вся в бинтах. Начинает расспрашивать нас с братом о матушке и о житье-бытье. Мы отвечаем, как можем. Вскоре вернулась мама. Отец (а это был он) вскочил, взгромоздился на костыли и рванул к ней навстречу. Мама повисла у отца на шее и долго рыдала. Я никогда более не видел матушку такой беззащитной. Это событие на всю жизнь установило для меня правило семейных отношений: полная ответственность, уважение ко всем членам семейства и беспредельная преданность им.
В конце октября 1941-го Камовская фирма эвакуировалась на Урал. Погрузка в эшелон происходила на станции Мальчики, рядом с Ухтомской, в Люберцах. Конечной точкой маршрута был Билимбай — посёлок неподалеку от Свердловска, ныне Екатеринбурга. Эшелон состоял из платформ, загруженных автожирами в чехлах, оборудованием, также под чехлами, и теплушек[3] с людьми. В те времена из Москвы вели всего две железные дороги, не перерезанные немцами: на Горький (сейчас Нижний Новгород) и на Казань. Начинается казанская ветка в Люберцах. Обе дороги были чрезвычайно загружены. В Москву срочно перемещались войска и вооружение из Сибири и с Урала. Этим эшелонам давали «зелёную улицу», остальные ждали «окон» в движении. Таковых в период битвы за Москву почти не было. Две недели ехали до Куровской (а это расстояние нынче электричка преодолевает меньше чем за два часа). На разъезде Стасино нас догнал санитарный поезд, а за ним увязался немецкий самолёт и стал бомбить наш эшелон. Отец отгонял людей от железной дороги в лес, затем со мной и мамой поковылял к лесу, брат убежал вперёд. Недалеко лежал огромный штабель толстенных брёвен, матушка юркнула под этот штабель, но отец выковырял её костылями и заставил бежать к лесу. Через несколько шагов отец «уложил» костылями нас с матушкой в какую-то канаву, а сам лёг на нас сверху. Когда мне позволили выбраться из канавы, стояла оглушительная тишина. В воздухе, как брошенные спички, висели огромные брёвна из штабеля, под которыми, за минуту до того, пыталась укрыться моя матушка.