Михаил Тырин – «Если», 2016 № 01 (страница 41)

По Кабуки он скучал почти так же сильно, как по Поли, хотя и совсем не так, как по маме. Он знал, что Кабуки ненастоящий: всего лишь куча чипов, которую запрограммировали, чтобы она говорила приятные вещи и выполняла указания, — но Кабуки был рядом с Каем столько, сколько тот себя помнил.

Кай мерз. Дрожь не прекращалась; сиплое дыхание эхом отражалось от наполовину облицованных стен.

Вспыхнул и погас образ: женщина в соседнем ангаре. Явно замерзла насмерть, может, прошлой ночью. А ведь у нее был ковер.

Сквозь оставленную Каем щель между дверью и косяком свистел сквозняк. С закрытой дверью было бы теплее, но тогда Кай не видел бы даже тонкой полоски серого света. Оставаться в полной темноте он не хотел.

Он не понимал, как это все могло случиться. Неделю назад он лежал в теплой постели; мать подоткнула его одеяло и сказала не тревожиться за папу, который вместе со своей бригадой был меньше чем в сорока милях от них, между Ричмондом и напавшими луйтенами. Назавтра Кай с детьми и стариками уже ехал в автобусе по трассе 1-95[2].

Слезами делу не поможешь, но Кай не мог не заплакать. От собственного хныканья ему становилось только хуже. Что теперь делать? Почему никто не скажет ему, что делать и куда идти? Ты почуял?

Кай заорал и вскочил на ноги. Это не воображение: слова просто пришли, они скребли по его голове, как стальные пальцы скребут по стеклу. Она курила. Зажигалка.

Кай зажал уши ладонями. Его мокрые штаны вдруг стали теплыми, он еле отдавал себе отчет в том, что обмочился. Жечь костер.

Чувство было такое, будто что-то ползает внутри черепа. Кай замер, его била дрожь, он молился, чтобы это не повторилось. Или смерть.

Кай завыл от ужаса. Он не понимал, что с ним происходит. Происходит с тобой. Кай. Замерзнуть.

У Кая зуб на зуб не попадал, его трясло от холода и от страха. Голос не умолкал, он говорил о холоде, о смерти Кая, об огне. Вокруг полно мусора, который можно поджечь, но только чем? Она курильщик. Зажигалка.

Зажигалка — то, что надо. Ты смерть это утро. Так ведь Кай?

Голос о чем-то просил. Кай боялся, что если он не ответит, голос рассердится и что-нибудь с ним сделает. Сведет его с ума, притянет в темное, кошмарное место, туда, где обитает. Что-то с голосом было не так, он был ужасно странный. Слова были будто шероховатые и скребли голову изнутри. Так ведь?

— Нет, я не хочу умирать, — сказал Кай, вздрагивая от собственного голоса, звучавшего в крохотном помещении очень громко. Она курила. Зажигалка.

Может быть, он уже сошел с ума. Ведь так оно и бывает, разве нет? Голоса в голове? Зажигалка. Ее карман.

Кай взвился опять. Ее карман. Внезапно он понял, о чем твердит голос. Она курила. Мертвая женщина курила. Он ведь учуял запах курева, разве нет? Голос говорил, что в ее кармане есть зажигалка. Да.

Он не хотел возвращаться в ту комнату. Она мертва, у нее глаза выпучены… Или ты умереть. Иди.

Кай ногой открыл дверь, выглянул в ангар, готовый увидеть монстра, который припал к полу и ждет его, но в ангаре не было ничего, кроме бетона, теней и завывающего ветра.

Сгорбившись, Кай промаршировал в соседний ангар. Его сердце ушло в пятки. Он поднялся на ступеньки, положил руку на ручку двери, чуть ее повернул.

Может, голос живет в душевой. Может, если не возвращаться, голос его не найдет, не сможет говорить с ним… Неверно. Иди уже.

Кай сжал ручку сильнее. Она была ледяной. Он повернул ее до конца и приоткрыл дверь.

Она лежала все там же. Он открыл дверь настолько, чтобы войти. Она была немолода, лет шестидесяти, с испанскими чертами лица — ну или индейскими. Кончик языка высовывался между синих губ.

Кай не хотел этого делать; лучше насмерть замерзнуть, чем совать пальцы в ее карман и касаться мертвого тела. Какое оно на ощупь — податливое или жесткое?

Голос молчал, но Кай знал, что если подождать, то он заговорит снова и опять велит взять зажигалку. Голос может даже заорать. Ужас. Надо это сделать. Быстро — так быстро, как только можно. Кай хрипло и часто дышал. Он сделал глубокий вдох и задержал воздух, на секунду застыв. Сделай это.

Голос был как тычок в спину. Кай подскочил к телу, присел. Другой рукой, сказал голос, прежде чем Кай успел поднять левую руку. Он вытянул правую, засунул два пальца в карман.

Ее бедро через джинсы казалось каменным. Это было не так ужасно, как он боялся, но все равно ужасно. Он нащупал заостренный кончик зажигалки, но не смог ухватить его. Вытяни ее.

Нужно коснуться тела, коснуться по-настоящему. Кай отчаянно не хотел этого делать.

Прискуливая, он метнулся к ногам женщины, крепко взялся за ее изношенные ботинки, зажмурился. Стоило ему сделать усилие, как те соскользнули. Живот скрутило от отвращения, Кай отшвырнул ботинки в сторону, схватился за распухшие, мягкие лодыжки и потянул на себя.

Тело поддавалось дюйм за дюймом, потом голова женщины внезапно перекатилась налево — и тело тяжело упало на спину. Стараясь ни о чем не думать и желая поскорее со всем этим покончить, Кай засунул руку в карман женщины. Его пальцы ухватили длинную тонкую зажигалку.

В следующий миг он уже бежал по ангару. Мусор для огня.

Голос прав: в этом ангаре мусора куда больше, чем в других. Кай набрал столько, сколько мог унести, и вернулся обратно.

Через минуту он грелся у маленького костра. Волна прекрасного тепла доходила до его пальцев, щек, носа. Оранжевое пламя оттолкнуло тени и темноту, сделало помещение странно родным, хотя выразить это чувство словами Кай не мог. Лучше. Да. Собери еще мусор.

Кай так и сделал: проверил последний ангар, вернулся с охапкой хлама и сложил его у костра. Теперь спать. Я буду оберегать тебя от опасностей.

Голос был кошмарен, но слова успокаивали, делались более ясными, раздражали все меньше. Кай лег, закрыл глаза. Он очень устал.

Голос будет оберегать его. Как он это сделает? Где у него глаза, спросил себя Кай.

Он дремал, чувствуя животом тепло; спина и ноги деревенели от холодной влаги. Голос будет оберегать его.

Кай вскочил, потому что вдруг понял, чей это голос. Я не причиню тебе боли.

Они знают, о чем ты думаешь. Но Кай никогда не слышал о том, чтобы они с кем-то говорили. Никогда не слышал. Ни по новостям, ни от кого-либо еще. Мы можем говорить, если хотим.

Луйтен слышал все его мысли. Кай не мог перестать думать, укрыться от луйтена было невозможно. Тот был у него в голове. Они читают мысли даже на расстоянии в несколько миль. Кай прижал ладонь к холодному полу. Нужно… Если ты побежишь, я сделаю тебе больно.

Кай застыл, по позвоночнику поползла струйка страха.

— Где ты? — прошептал он. Близко.

Кай замер, боясь шевельнуться и вздохнуть.

Спи.

Кай приподнял плиту дорожки, вьющейся по обнесенному стеной церковному саду. Как и сказал луйтен, под плитой лежал квадратный ключик. Кай вынул его из тайника и направился к задней двери церкви. Не туда. Другим путем. Иди вдоль стены.

Кай послушался. Его рот наполнился слюной от нетерпения, несмотря на жуткое чувство вины. Церковь…

Внутри низкой ограды с орнаментом располагалось скромное кладбище. Плющ покрывал ограду и сползал на землю. Вон там. За статуей.

За плесневелой статуей ангела с распростертыми крыльями Кай увидел круглое бетонное возвышение с металлической крышкой. Поглядев по сторонам, хотя это наверняка было лишним, Кай приблизился к возвышению, вставил ключ в дыру и откинул крышку.

Крышка поддалась легко, за ней Кай увидел темную дыру и лестницу. Спустившись примерно на десять футов, Кай ощутил под ногами твердую поверхность. Его окружали полки с едой — сухими пайками вроде тех, что едят солдаты.

«Чье это?» — подумал он. Это сбивало с толку — говорить, ничего не говоря. Не было границы между тем, что он хотел сказать, и тем, что он всего лишь подумал. Пастора. Говори вслух, если так удобнее, только тихо.

— Почему здесь так много еды? — прошептал Кай с облегчением. Потому что он не хочет делиться. Возьми шесть.

Дрожащими от предвкушения руками Кай сгреб пайки, при помощи одной руки кое-как взобрался по лестнице, направился к калитке. Рано. Иди к церкви.

— Я не хочу, чтобы меня поймали, — прошептал Кай. Я знаю, кто где находится. Иди.

Кай пошел. Голос направил его на задний двор, к покрытой грязью и листьями черной железной решетке в земле у стены.

Откинь решетку. Брось четыре пайка вниз.

Бросить? Зачем?

Понимание обожгло Кая ледяным страхом. Луйтен был здесь. Прятался. Возможно, он был ранен. Я в беде, как и ты. Я один и я боюсь, как и ты.

Стуча в дверь, Кай говорил себе, что у него нет выхода — он должен подчиняться луйтену. Тот не угрожал, но был огромным и сильным, а Кай — всего лишь ребенок.

Открыла женщина. Азиатского происхождения, как и он сам, с седой прядью в длинных волосах. Куда важнее был аромат рыбы и риса, донесшийся с кухни. Ее зовут миссис Боэ. Скажи ей, у тебя послание от ее дочери. Валерии.

— Миссис Боэ? Меня зовут Кай. У меня послание от вашей дочери Валерии.

Женщина изменилась в лице.

— Вы видели мою дочурку?

Она открыла дверь пошире, положила руку на плечо Кая и провела его внутрь. Валерия на окраине Ричмонда, она жива. Ты помог ей бежать. Она просила передать матери, что хочет извиниться за перепалку, случившуюся перед ее уходом.

«Валерия жива?» — подумал Кай. Вероятно, нет.

Борясь с комком в горле и чувством вины, Кай сказал миссис Боэ, что ее дочь жива и с ней все хорошо. За кухонным столом сидели локоть к локтю человек десять, и все они слушали его рассказ. Еда уже была на столе, и когда Кай умолк, женщине ничего не оставалось, кроме как пригласить его разделить с ними трапезу. Женщина великолепно готовила; Кай алчно набросился на еду, но каждый комочек риса застревал у него в горле, когда он смотрел на миссис Боэ — та улыбалась и ела, может быть, с большим аппетитом, чем все четыре месяца, прошедших с тех пор, как ее шестнадцатилетняя дочь ушла воевать с луйтенами.