Михаил Трофименков – Красный нуар Голливуда. Часть II. Война Голливуда (страница 8)

Политикой это не назовешь. Впервые в жизни я ‹…› почувствовал весь ужас чего-то такого, о чем раньше не ведал и по сравнению с чем все вспышки жестокости и страстей Америки, гангстерские союзы, молниеносные убийства, все преступления, разбой и продажность ‹…› кажутся просто невинными. Налицо была картина великой нации, больной духовно и уязвленной физически: людей, которые заражены чумой вечного страха, придавлены гнетом постоянного подлого принуждения, которых заставили молчать в отравленной атмосфере зловещих тайн, пока души их буквально не начали тонуть в собственных выделениях, умирать от источаемого ими самими яда.

Попробовали бы те, кто утверждает тождество фашизма и коммунизма, рассказать об этом людям 1930-х годов, не просто верившим, но знавшим, что коммунизм – единственная сила, способная остановить абсолютное зло.

В отличие от Вулфа, Голливуд имел о нацизме смутное представление. О существовании большого мира и чужих страданиях он узнал лишь благодаря немецкой эмиграции.

Как правило, беглецы оседали в сопредельных с Германией странах, надеясь на скорое возвращение, пока шествие нацизма по Европе не погнало их за океан. Аншлюс пополнил эмиграцию австрийцами. В 1940–1941 годах на землю США ступили те, кто успел вырваться из оккупированной Франции. История не знала такого великого переселения целой национальной культуры. Вот лишь некоторые из тех, кто нашел убежище лишь в одной – американской – тихой гавани.

Писатели. Бертольт Брехт, Герман Брох, Франц Вайскопф, Франц Верфель, Стефан Гейм, Альфред Деблин, Эмиль Людвиг, Томас, Генрих, Клаус и Эрика Манны, Ганс Мархвица, Эрих Мария Ремарк, Эрнст Толлер, Лион Фейхтвангер, Бруно Франк, Леонгард Франк, Виланд Херцфельде. Сценаристы «Кабинета доктора Калигари» Карл Майер и Ганс Яновиц.

Композиторы. Курт Вайль, Пауль Дессау, Отто Клемперер, Пауль Хиндемит, Арнольд Шенберг, Ганс Эйслер.

Режиссеры. Кертис Бернхардт, Франк Висбар, Эвальд Дюпон, Леопольд Йесснер, Генри Костер, Фриц Ланг, Анатоль Литвак, Джоэ Май. Рихард Освальд, Макс Офюльс, Отто Преминджер, Дуглас Серк, Роберт Сиодмак, Курт Сиодмак. Вильгельм Тиле, Виктор Тривас, Билли Уайлдер, Хайнц Херальд, Пауль Циннер. Авангардисты Эрнё Метцнер, Ласло Мохой-Надь, Ганс Рихтер. Великие реформаторы театра Эрвин Пискатор и Макс Рейнхардт. Режиссер и легендарный импресарио ревю и оперетт Эрик Чарелл.

Актеры. Хелена Вайгель, Оскар Гомолка, Александр Гранах, Фриц Кортнер, Петер Лорре, Луиза Райнер, Конрад Фейдт, Пол Хенрайд. Валеска Герт – актриса, танцовщица, звезда кабаре, подруга Эйзенштейна.

Операторы. Фриц Арно Вагнер, Гюнтер Крампф, Эжен Шюфтан.

Самый успешный продюсер Германии Эрих Поммер.

Художники. Макс Бекман, Георг Гросс, Макс Эрнст.

Архитекторы. Вальтер Гропиус, Людвиг Мис ван дер Роэ.

Философы, социологи, киноведы, искусствоведы. Теодор Адорно, Ханна Арендт, Рудольф Арнхайм, Эрнст Кассирер, Зигфрид Кракауэр, Герберт Маркузе, Эрвин Панофский, Вильгельм Райх, Пауль Тиллих, Эрих Фромм, Макс Хоркхаймер.

Калифорнию писатель Манфред Георг назвал «потерянным раем» эмигрантов. New York Times в марте 1941-го размашисто насчитала их там от 6 до 25 тысяч. Половина из полутора тысяч деятелей культуры, эмигрировавших в США, присоединилась к укоренившимся в Голливуде экономическим эмигрантам (Дитерле, Дитрих, Любич, Карл Фройнд), в свою очередь перешедшим в разряд эмигрантов политических. Но и те, кто осел в Нью-Йорке, влияли на настроения киногорода. Вдобавок «за углом», в Мексике, образовалась еще одна колония писателей – коминтерновцев, троцкистов, ветеранов Испании: Александр Абуш, Анна Зегерс, Эгон Эрвин Киш, Густав Реглер, Людвиг Ренн, Бодо Узе. Их свидетельства резко сдвинули Голливуд влево.

В самую первую мою американскую зиму я шел в дождь по бульвару Ван Найса. Дождь хлестал безжалостно, и я укрылся в тупичке. Там я увидел книжную лавку – в Лос-Анджелесе их очень мало, так что я подошел и заглянул в окно. Там лежали два очень редких пражских издания Брехта. Я зашел и разговорился с продавцом, рассказавшим, что он тоже эмигрант и уехал в 1923 году во время инфляции. Мне захотелось купить эти книги, что я и сделал, вернулся домой и забыл об этом.

Шесть лет спустя у меня зазвонил телефон, и голос с немецким акцентом спросил, я ли господин Серк. Он сказал, что он из ФБР и хотел бы прийти ко мне. Он оказался довольно молодым интеллигентным парнем по имени Миллер, совершенно очаровательным. Он не только говорил с немецким акцентом – он был немцем! На самом деле его звали Мюллером. Он сел и сказал: «Вы хорошо знаете Бертольта Брехта, не так ли?» Я сказал: «Не слишком хорошо, так – шапочно». «Но разве вы не…» Тут он залез в карман, вытащил маленький блокнот и принялся зачитывать, что твой гестаповец: «6 января 1940 года вы зашли в книжный магазин на бульваре Ван Найса и купили два томика Брехта». Я сказал: «Да, это так». Миллер спросил: «Можно на них взглянуть?» Я ответил: «Конечно» и снял их с полки. Я спросил: «Не затруднит ли вас объяснить, что вас привело сюда?» Он ответил: «Нисколько. Господин Брехт запросил американское гражданство, и я его проверяю». Я сказал: «Не лучше ли вам для начала почитать Брехта? Почему бы вам не взять эти книги?» Он ответил, что очень хочет этого. А потом взглянул на меня и сказал: «А у вас самого очень интересное прошлое, мистер Серк». И он снова полез в карман и достал маленький бумажник, набитый газетными рецензиями. «Я тут смотрю, что в 1930 году вы поставили пьесу о Сакко и Ванцетти в Лейпциге, а в 1933 году – весьма подрывную пьесу Кайзера и Вайля „Серебряное озеро“». Я сказал: «Господи, это же у вас нацистские газеты». Он признал это, но упорствовал в том, что мое творчество носило подрывной характер. Я был неприятно удивлен и спросил, откуда у него все это. Он рассказал, что был тем самым парнем, который проверял меня, когда я подал документы на гражданство. – Дуглас Серк.

Говорят, что, размышляя об аде, мой собрат Шелли решил, что это место, видимо, похоже на Лондон. Я живу не в Лондоне, а в Лос-Анджелесе и, размышляя об аде, решаю, что он еще больше похож на Лос-Анджелес.

Америка хлестнула беженцев по лицу обвинениями, которых они уже наслушались в Европе, да так, что «вечными жидами» почувствовали себя даже чистокровные пруссаки. Хедда Хоппер рисовала в октябре 1939-го апокалиптическую картину. Истинные янки в Голливуде без работы: европейские «уличные шуты» вытеснили профессионалов. Циничные охотники за головами за гроши вербуют инородцев.

Ассоциация продюсеров и режиссеров опровергала наветы с цифрами в руках: из 38 иностранных режиссеров, осевших в 1939–1941 годах в Голливуде, только 14 получили шанс поставить фильм.

Вопиющий пример невостребованности – судьба Брехта и Хелены Вайгель. Америке невероятно повезло стать приемной родиной величайшего драматурга и великой трагической актрисы. И что же?

Известны – иногда только по названиям – едва ли не два-три десятка сценарных замыслов Брехта американского периода: «Друг богатого человека», «Бизнес Юлия Цезаря-младшего», «Муха», «Предатель». Впрочем, в том, что все они – кроме одного – не были реализованы, сам Брехт был виноват в той же степени, что и Голливуд. Единственный художник, сумевший перевести марксистскую философию на язык образов, мыслил вопиюще антиголливудски, антипсихологически, антисентиментально. Взять хотя бы подсказанный Гансом Эйслером сюжет:

Богатый старик (спекулянт пшеницей) перед смертью обеспокоен господствующей в мире нищетой. Он завещает большую сумму на создание института, который должен исследовать причину нищеты. Причиной этой нищеты, естественно, является он сам.

Единственный фильм по сценарию Брехта, изначально называвшемуся «Верьте народу», – «Палачи тоже умирают» (реж. Фриц Ланг, 1943) об убийстве Гейдриха, гитлеровского наместника в Чехии и Моравии – увенчался скандальным разрывом двух гениев. Ланг был резонно уверен в том, что, в отличие от Брехта, знает, как надо писать для американской публики. А привлеченный к работе Уэксли потребовал, чтобы в титрах он числился единственным сценаристом, а Брехт – лишь автором сюжета.

Он в результате выиграл; хотя мы с Эйслером поклялись перед Гильдией сценаристов, что многие сцены написал Брехт и что никто в мире, кроме него, – и уж точно не мистер Уэксли – не мог написать их. Но они ответили что-то вроде: «О, мистер Брехт вернется в Германию, а мистер Уэксли останется в США. Так что мистеру Уэксли упоминание в титрах гораздо нужнее, чем мистеру Брехту». – Ланг.

Специально для жены Брехт написал небольшую, почти бессловесную роль в «Палачах» – Ланг, сам же добавив ей слов, выказал затем недовольство акцентом Вайгель и выкинул ее из фильма. В сценарии (совместно с Владимиром Познером[5]) «Безмолвный свидетель» – о французском Сопротивлении – тоже была роль для Вайгель.

Это было двойное заблуждение в городе, который предоставлял отличные шансы любой победительнице конкурса на самый красивый бюст и одновременно обрекал на безработицу Людмилу Питоеву или Хелену Вайгель. – Познер.

Единственная американская роль Вайгель – безмолвная уборщица в эпизоде «Седьмого креста» (1944) по повести коммунистки Зегерс о беглецах из концлагеря.