Михаил Третьяков – Неотения (страница 7)

– Ты знаешь, я тебе могу сказать только одно: может быть, в чем-то ты и прав, но только отчасти. Травма у всего поколения, и только воспитанием по Споку и обезболиванием при родах этого не объяснить…

– У вас деньги еще остались? – спрашивает Андрей, оторвавшись от компьютерной стрелялки, – может за пивом сходить?

Никто не отказывается от его предложения.

Изрядно поднабравшись, ребята решают, что пора расходиться, и Максим, как самый трезвый, не может не проводить друзей до дома.

На обратном пути домой начался мелкий дождь, заметный только в свете фонарей или фар проезжающих мимо машин, он вызывает в его памяти образы чего-то тоскливого и одинокого. Может, именно поэтому он не любит такой дождь, так похожий на его жизнь. Он не знает, к чему идти и стремиться, и последние три года после смерти мамы живёт по инерции, но когда-то и она должна была закончиться, и ему показалось, что этот день настал именно сегодня. Дождь идёт, и он вместе с ним, не зная, куда и зачем. Серый, скучный город почти без прохожих ещё сильнее усугубляет гнетущее чувство одиночества. Только тень беззвучно скользит за ним. И в том, как она, так похожая на него, медленно вырастает из его ног, а потом растворяется в бесконечности дороги за его спиной, есть что-то загадочное и пугающее.

Резкий, холодный ветер догоняет и толкает Максима в спину, от чего он невольно ускоряется. Серп месяца зловеще скалится вслед одиноко бредущему человеку.

Громкий и протяжный звонок в дверь заставляет Максима выползти из постели и найти тапочки. Голова не болит, но чувствует он себя, как на корабле во время сильной качки. Хотя координация нарушена, он всё-таки, под непрекращающиеся звонки, кое-как натягивает спортивные штаны и отправляется выяснять, какая же сволочь припёрлась в такую рань.

Говорить он почти не может, связки пересохли, и из горла вырывается только жалкий хрип:

– Кто там?

За дверью его не понимают.

«Что ж, придётся открывать» – думает с неудовольствием Максим.

Нет, он был не удивлён, а скорее поражён этим внезапным визитом.

– Маша?! – лицо его озаряется радостной, хотя и немного искусственной улыбкой, – Как же я рад тебя видеть! Зайдёшь? – несмотря на своё состояние, выдавливает поспешно он.

И тут же, не дожидаясь ответа, хватает её за руку и практически затаскивает в прихожую, не дав вымолвить ни слова.

Перед ним она: темные волосы, высокий лоб, зелёные глаза и грудь третьего размера. Все это легко можно найти и у другой девушки, но зачем напрягаться – думает он.

– Вчера с ребятами встречались? – спрашивает она.

– Да. У тебя что-то случилось?

Голова её, пока он отвечает, опущена, но потом их глаза встречаются, и она еле слышно произносит: «Я беременна».

Чёрные точки плывут перед его глазами. Всё окружающее становится каким-то размытым и, в конце концов, теряет свои очертания. Звуки доносятся с каждой секундой всё дальше и дальше. Колени подгибаются. Он хочет куда-то сесть и успокоиться.

Самый страшный кошмар – это тот, когда ты хочешь проснуться, но знаешь, что уже не проснешься, потому что сон становится материальным. Вся стройная и вполне логичная картина мира взорвалась маленьким атомным зарядом, и перед его глазами плывут её обрывки. Абсолютный ноль недостижим, но сейчас для него он стал реальным до умопомрачения. Максим всегда думал, что любое падение никогда не бывает до самого дна. Потому что даже падение учит тебя чему-то. К тому же с тобой остаются твои знания, умения, навыки – всё, чтобы снова подняться наверх. Но это было не падение, а неотения… Чувство досады охватывает его. Он с такой четкостью вспоминает вчерашний разговор, что ему становится противно от того, что он ничем не лучше тех, о ком вчера говорил с Сашкой.

ГЛАВА 6

Осенний ветер обдаёт Максима холодным потоком воздуха. Серое небо тоскливо плывёт в неизвестность. Перед ним вниз по старому оврагу спускается тропинка. На противоположной стороне холма редеет лес. Деревья в нём словно совещаются о чем-то, и листья, слетающие с ветвей, переносятся в полуобнаженных кронах, словно конверты с письмом от одного человека к другому. Он знает, что нужно осторожно спуститься вниз по извилистой тропинке ко дну оврага, пройти вдоль холма, за которым откроется остановка, с которой легко можно добраться в любую часть города. И это ощущение, что всё это было, а это действительно было в его жизни не раз, вызывает у него противоречивые чувства. За последние три года ему не хватает чего-то именно такого: рутинного, простого, естественного и в тоже время неповторимого. Он глубоко втягивает в легкие холодный воздух и понимает, что давно уже не чувствовал ничего подобного, словно жизнь остановилась, а он брёл где-то рядом.

На остановке он долго дожидается пазика, который едет до кладбища, потому что на нужном маршруте в основном работают маленькие «газельки», а он не любит ездить на них, потому что знает, что, по статистике, именно этот вид транспорта чаще всего попадает в ДТП, может быть, поэтому они (газельки) всегда вызывают у него ощущение передвижных гробов.

Дорога не длинная, но пробки и довольно однообразный пейзаж за окном навевают воспоминания. Оглядываясь назад, он понимает, что изменить ничего нельзя, но в душе всё равно где-то на задворках сознания скребётся серая мышь, которая так и норовит стащить последний кусочек сыра со стола сожалений. За этими воспоминаниями-размышлениями-сожалениями к конечной остановке в маршрутке остаётся только он.

Расплатившись с полным лысоватым водителем, Максим осторожно, чтобы не испачкать чистые вещи, соскакивает с подножки и идёт в сторону кладбища. Ветер, томящийся в городе, здесь разгуливается не на шутку, и он прячет лицо в воротник пальто.

Кладбище всегда навевает на него тоску, даже тогда, когда погода хорошая. Гнетущая атмосфера, маленький город крестов заставляет его оглядываться назад, чтобы переосмыслить всё то, что он сделал, потому что именно здесь с особой отчетливостью он внезапно осознаёт, как скоротечна жизнь. Какие-то чёрные птицы сидят на ветках рябины, которая обильными ярко красными гроздьями смотрит на дорогу, словно ожидая приезда покойника. «Самые жирные птицы – это на кладбище» – думает он. Толстая собака с необычными желтоватыми глазами куда-то деловито бежит по своим делам. «Сука», – определяет он про себя половую принадлежность псины по надувшимся соскам. Её желтые глаза и, на удивление, белая и чистая шерсть напоминают ему о том, как однажды перед сном мама читала ему на ночь книгу «Легенды и мифы народов мира», и там, если ему не изменяла память, среди погребальных символов у персов была именно такая собака: белая с желтыми глазами. Символизм этот в книге не объяснялся и много позже, он предположил, что собака – это проводник душ в царство мертвых, поскольку персы подводили собаку к ложу умершего, и затем она сопровождала погребальную процессию. «Может быть, и эта собака провожала чью-то душу», – подумал он, тем более что с той стороны, откуда она бежала, виднелось скопление дорогих машин. Он не очень любил места скоплений большого количества людей, но могила матери была не далеко, и ему волей неволей пришлось находиться рядом с этой компанией.

Серое надгробие с фотографией матери, на которой ей всего тридцать лет, потускнело. Он не часто бывает здесь. В земле стоят сухие палки от цветов, которые растут на всех клумбах города, такие невысокие с красно-желтыми цветками, название он забыл. Он достаёт тряпку и протирает надгробие. Затем вытаскивает из кармана печенье, конфеты и кладёт на тарелку возле могилы. Садится на лавочку. Холодный ветер дует ему в спину. Он сидит, а в голове пусто, словно у новорожденного ребенка. Максим не знает, сколько проходит времени с того момента, когда ему становится холодно, и тогда он понимает, что пора идти домой, к Маше.

Сухие кустики неизвестных растений Максим без труда выдергивает с корнями из влажной земли и оставляет догнивать в куче мусора возле асфальтовой дороги. И как только он доходит до этой дороги, мысли возвращаются к нему. Он думает о том, что на первую годовщину еле нашёл могилу, а всё потому, что новые появлялись так быстро, как грибы после дождя. А ещё о том, что приезжая сюда, каждый раз он чистит свои ботинки от кусков рыжей глины, которая прилипает к обуви, словно пытаясь спастись от этого места. И все эти мысли неожиданно прерывает плач женщины, которая сидит на скамейке и раскачивается, словно маятник. Он смотрит на заботливо ухоженную могилу, возле которой сидит несчастная. С надгробия на него смотрит фотография молодого человека, с которым он выпивал на дискотеке, а под ней надпись: «Из жизни ты ушёл мгновенно, а боль осталась навсегда».

Дома его встречает Маша.

– Звонила Лариса Ивановна, – говорит Маша, – Сашку сбила машина, на смерть, – и уже сквозь рыдания продолжает, – просила, чтобы ты позвонил одноклассникам и сообщил. Похороны в понедельник.

Нельзя сказать, чтобы эта новость придавила его своим горем, просто она была такой неожиданной, что он растерялся, не зная, как в таких случаях нужно себя вести. Он стоит в прихожей и молчит, потому что говорить ему просто нечего. Маша разворачивается и идёт на кухню. Может быть, именно это её движение, такое простое и живое, возвращает его к реальности.