Михаил Титов – Метро. Семь станций о любви (страница 6)
Баба Нюра испуганно захлопала глазами.
– Да у нас и телефона вашего нет, – затараторила баба Нюра. – Ни твоего, ни матери с отцом. Оля-то знала, но у нее ж не спросишь. А почту у нас закрыли. Еще прошлым летом. Никто не пишет, газет не читает. Она и не нужна стала. А Оля умерла одним днем. В субботу в бане парилась, стала в избу заходить, да прямо у порога и упала замертво. Слова не успела сказать.
– Не, я так и не понял: ты почему только сейчас приехала?! Сейчас-то возможность появилась – приехать сказать. Почему тогда не было?
– Да, закрутились, Слава, – забегала глазами баба Нюра. – Похороны, поминки. Огород начался. Землю-то не оставишь. Да и на чем выбираться?! Автобус ходит раз в неделю, все одно не поспели б. А сейчас сосед машину наконец-то починил, подвез меня. Я тут заодно на поминки муки набрала. На сороковины, думаю, приедете?
– Родителям надо телеграмму отправить, – в задумчивости произнес я.
– А они где? На даче? – с любопытством посмотрела баба Нюра.
– Они уже год на Севере, в Надыме живут. Преподают там в каком-то университете.
– Господи, – вздохнула баба Нюра. – Вот жизнь-то забросила. И я ведь, старая дура, ничего не знала, – говоря это, она посмотрела на меня с легким укором. – Чего ж теперь делать-то?
– Брошу им письмо по электронке. Быстрей будет. Но приехать они вряд ли смогут: дороговато обойдется. Да и смысла уже нет.
– Да уж, конечно, какой теперь смысл, – обиженно поджала губы баба Нюра. – Олю все одно не вернешь. Ты-то хоть приедешь?
– Когда сорок дней?
– В эту субботу приезжай. Я уж и монашек нашла. Придут отпоют как положено.
– А это зачем? – не понял я.
– Положено так, – важно пояснила баба Нюра. – Душу отпеть надо.
– Автобус по каким дням ходит?
– В субботу из райцентра в три часа. К вечеру как раз поспеешь. Мы раньше семи не сядем.
– А обратно?
– Да он сразу же и уезжает. А тебе куда торопиться-то? Поживешь у нас, Славик, выходные. Хоть посмотришь, как мы с дедом сейчас живем. Мы себе телевизор новый справили. Цветной. А хочешь в бабкином доме остановишься. Там сейчас никто не живет. Один будешь королем жить. А в понедельник с утра попрошу соседа, он тебя до райцентра добросит. Ну, ждать тебя? – пристально посмотрела баба Нюра.
– Приеду.
– Вот и ладно, – сразу заторопилась она. – Пора мне. Скоро уж темнеть начнет, а нам ехать далеко. Дорога-то плохая, а у нас еще мост в этот разлив унесло. Так что в объезд поедем. Ну, ладно. Прощаться не будем. Ждем тебя.
Тяжелой походкой, переваливаясь с ноги на ногу, баба Нюра потащилась к стоявшей на обочине машине. Неуклюже втиснула свое громоздкое тело в игрушечную кабинку «Запорожца», громко хлопнула дверцей.
Я же ее совсем не знал, бабу Нюру. Смутные детские воспоминания. Лето. Жара. Мы с баболей (два слова – баба и Оля – слились для меня навеки в одно) приходим к бабе Нюре. Двор. В тени чахлой яблони прячутся куры, лишь петух важно прохаживается, периодически выбивая пыль из притоптанного грунта. Белый платок бабы Нюры. Черный хозяйственный фартук. Она достает из кармана карамельку и протягивает ее мне. Я разворачиваю фантик, конфета падает на землю. Подбегает какая-то шавка и тычется носом прямо в конфету. Мне хочется зареветь, но я сдерживаюсь.
– Растяпа какой! – говорит баба Нюра.
Почти все. Нет, еще совершенно туманный фрагмент.
Чаепитие вечером у баболи. Баба Нюра рассказывает про какую-то Дуську, которая связалась с баптистами из соседней деревни. Баболя ахает, крестится и в ужасе шепчет:
– Упаси Бог, от такой страсти!
Я пугаюсь вслед за бабушкой. И страшное слово «баптист» преследует меня еще целый день.
Потом они из-за чего-то поругались с баболей. И упоминать в ее присутствии имя младшей сестры было запрещено.
– Помирать буду – ее не позову! – грозно выговаривала бабка соседкам. – Так ей и передайте!
Но вышло по-другому. Хотя, по-моему, они так и не помирились до самой бабкиной смерти.
– Анька не вернулась? – встретил меня вопросом Игорь следующим утром.
– Нет.
– Звонил ей?
– Куда?
– Можно подумать, мы ее мобильного не знаем, – съязвил Игорь.
– Не знаем.
– Это как же так?!
– А вот так, – усмехнулся я. – Номер поменяла перед уходом.
– А родители, родственники?
– Существуют где-то. Не знаю.
– Как не знаешь? – Игорь выпучил глаза. – Вы же не первый год живете?!
– Да вот так! – отмахнулся я. – Слушай, не томи душу. Отстань со своими расспросами.
– Как знаешь. Насчет должности-то надумал?
– Нет еще. В понедельник надумаю. Съезжу к родственникам в деревню на выходные, развеюсь. Может, на свежем воздухе голова думать начнет.
– Ты там особо-то размышлениями не занимайся. Голова опухнет, – усмехнулся Игорь. – Хотя дело твое, конечно. Жаль, если откажешься.
– Ладно, давай закроем тему. Поговорим в понедельник.
– А Марина тебе какой срок дала? – не унимался Игорь.
– Вообще-то, сегодня ответа ждет. Думаю, потерпит. Тем более, мне надо обязательно скататься в деревню.
– Что-то случилось?
– Да бабушка умерла, а я только вчера об этом узнал.
Игорь сделал сочувствующее лицо.
– Ой, только не надо соболезнований, – скривился я. – Не люблю соплей этих. Ладно, пошел я к Марине, – я вышел из кабинета, едва ли не отодвинув Игоря от двери. На душе было и без того муторно, чтобы еще выслушивать его псевдопечали по поводу смерти неизвестной старушки.
Разговор с Мариной оказался по-военному короток.
– Понедельник так понедельник, – неожиданно легко согласилась она. – Думаю, после деревни ты по-другому будешь смотреть на жизнь.
7.
Автобус до Петровки был забит до отказа. Ехали в основном дородные тетки, державшие на коленях клеенчатые челночные сумки. То ли перекупщицы, то ли, наоборот, сбытщицы излишков сельхозпродукции. Они галдели на весь автобус, обсуждая какую-то Таньку, которую чуть не потеряли на рынке и как едва нашли ее, плачущую у пивного ларька. Причем к тому времени Танька успела залить свое горе не одной кружкой пива. В автобусе только одна из пассажирок спала, так что легко было сделать вывод, что это именно та самая потерянная Танька и есть. Достаточно молодая женщина в нелепом сиреневом свитерке, обтягивающем до неприличия ее высокую грудь, спала, откинув голову на спинку кресла. Из уголка приоткрытого рта тянулась тонкая струйка слюны. Автобусный гвалт Таньку не пронимал: она безмятежно продрыхла до самой Петровки. Как я понял, Танька впервые выбралась в областной центр, и потому ей строго-настрого было приказано от толпы не отрываться. Но на Центральном рынке, особенно в субботу, потоки такие, что хочешь не хочешь, а тебя и оторвет, и закружит, и унесет. Видимо, в какой-то момент движения за товарками Танька растерялась и ее оттерли от группы, ну а там уже ищи-свищи их. Бабы-то сыр-творог распродали, а потом Таньку и спохватились. Облазили весь рынок, собирались уже без нее возвращаться, но нашли. На ее голову. Представляю, что бедная Танька услышала в свой адрес и своей мамы, когда товарки увидали ее, утирающую горькие слезы, но при этом потягивающую пивко.
– Блядь такая, она еще и спит себе! – верещала рядом со мной тетка в изрядно поношенном мужском коричневом плаще. – Ничего ведь не продала, а пива нажралась!
– Да чего на нее ругаться, – спокойно произнесла сидевшая рядом со мной женщина. – Уймись уже, Вальк. Такой хоть нассы в глаза, скажет: «Божия роса». Зачем ее только взяли с собой?!
– Тебе легко говорить, а я Томке обещала за ней приглядывать. Мне как теперь той в глаза смотреть?! Не углядела за этой блядью! – не успокаивалась Валька, распаляясь все больше и больше. – Сейчас я ее подыму, она свои зенки бесстыжие враз разует.
– Хорош орать! – высунулась из кабины водитель. – Дома воспитывать будете.
– Ты еще поори! – отмахнулась Валька, но притихла, успокоилась сразу и через минуту уже сама спала.
До Петровки ехали без остановок. На полпути спал уже весь автобус, лишь через пару кресел от меня кто-то обсуждал, что сейчас носят в городе и насколько это дорого, если покупать в магазине, а не на вьетнамском рынке.
– У вьетнамцев, между прочим, все то же самое, только дешевле, – долетело до меня сквозь гул мотора.
– Да я слышала, у них магазины все скупают, а потом просто бирки переклеивают, и цену набавляют.
Стало скучно, я достал из сумки книгу и уткнулся в текст.