Михаил Тарковский – Сказ про Заказ (страница 15)
– Нерка…
– У нас на нерку туры на Чукотку были. Ну так что – составишь компанию? Мы ведь ещё многое не обсудили…
– Как-то неубедительно. Дураку ясно, что я из тайги… И не директор салона…
– У меня широкий круг общения. Хотя по тебе не скажешь, что из тайги, смотри, куртка такая… Карманы только мелковатые, как выясняется… Ну вот… – Тукан снова начал склёвывать с глянцевитой кормушки, проводить клювом сверху вниз… – Витимская, 23… Ресторан «Удокан»…
Она достала из сумочки своё зеркальце:
– Вроде пил ты, а кожа моя пострадала… Ну так что, сопроводишь девушку? Как раз и поговорим про всё, про границы, да? Их же, как я понимаю, ещё не окончательно утвердили? Геология не согласовала ещё?
– Ну, давай. Сопровожу, – зачем-то сказал Андрей.
– Ты такой милый… – улыбнулась Эльвира, понимая, что сказала «формулу» и что от этой игры у него мурашки бегут по затылку… – Конечно, сопроводишь.
– Я пойду, – Андрей поднялся. – А… – Он сделал какое-то важнейшее труднейшее усилие: –
– Я позвоню. И я хотела узнать, какие у тебя на Пасху планы? Да, чуть не забыла. – Она достала из ящичка Зеркальце и протянула ему. – Я думала, только женщины с собой носят. Интересный аксессуар… Зачем ты его таскаешь?
– Это от снегохода. Их два идут. Разбил одно, вот взял для образца. Щас же столько модификаций… Возьмешь, а не то окажется…
– А оно денег стоит.
– Ну да. И где оно было?
– В машине у твоей… таксистки… На заднем сиденье. Обычное дело… Я так телефон теряла. Хорошо, таксист честный оказался. Ну? – И она длинно и высоко вытянула руку – не то для поцелуя, не то для пожатия.
Андрей пожал двумя руками. Вскочил на снегоход и, отъехав за поворот, достал Зеркальце и провёл по нему рукой. Зеркало медленно взялось седой изморозью.
В холодном поту лежал Андрей на диване. Сколько ни тёр Зеркальце, ничего не менялось – изморозь так и стояла шершавым туманом, а если оставить Зеркало в покое, постепенно уходила и снова появлялась при попытке протереть.
В обед позвонил Кирилл. Голос взбудораженный, резкий:
– Андрюха, тут задница: на совет анкеты с района пришли!
– Какие анкеты?
– Чтобы проголосовали, кто за Заказник, кто против. Но главное – две анкеты! На две территории! На наш Заказник и на кусок возле посёлка вместе с Нантой! Где озёра все эти, все эти любительские участки – дяди-Гришин, Афонькин… Тут такой рёв пошёл!
– Йо-о-о-о… Какое-то разъяснение было?
– Какое, на хрен, разъяснение?! Анкеты на рейсовом прислали. И карта, на ней границы натыканы, налеплены, никто смотреть не стал… И главное, подпись – и.о., а не Звиры.
– Вот козлы! Это Кустов. Не унимается, смотри. Я же ему рога хорошо обломал на совещании. И чё народ?
– Да чё народ?! Грю, тут революция, все орут, что мы хотим деревню без угодий оставить. «На кровное замахнулись!» Никто ничо не поймёт. Одно: хотят нам кислород перекрыть! И все «против» поставили. За наш Заказник еле десяток подписей собрали.
– Капец. Ща буду министру звонить. И поеду.
– Домой?
– Ну да. А чё делать… Пасху в дороге встречу… Надо решать. Давай. Держи в курсе.
Андрей позвонил министру, обвинил министерство в случившемся, на что министр совершенно спокойно ответил, что не отвечает «за действия главы Кандаканского района». Позвонил Карпычу, тот сказал: «Козлы… А чё делать?.. Пиши свою независимую анкету и дуй в Кандакан! Анкету чёткую и краткую. С картой. Немедля. Собирай сход, объясняй, чё как, ходи по избам. Уезжать будешь, Данилыча вызови. Пусть хозяйство примет».
Едва положил трубку, как позвонил министр и сказал, что Звира «ничего не знает об анкетах». Андрей аж сплюнул.
К вечеру Андрей составил свою собственную, «альтернативну», анкету, где кратко и ёмко разъяснил, что Заказник как раз и создаётся ради местных жителей, что мужики как промышляли, так и будут промышлять, а запрет коснётся лишь туровозов. И предлагал поддержать Заказник, указав нижнюю границу от 100‑го километра от посёлка. Именно оттуда предлагалось начать заказник.
Андрей отпечатал сотню анкет и поехал домой.
11. Сон, суета и грусть-тоска
Тягучий юго-запад задул, неся снежное тепло. Серый город, серая асфальтовая трасса с серыми деревеньками, ставшими ещё более оборванными. Фуры, облепленные грязным снегом с бежевым напылением.
Подсобрав напоследок ещё сизости и бежа, Андрей ушёл на Северо-Восточный тракт и на Сев-Рудник и оттуда встал на зимник. Было что-то в этом и освободительное, и грустное: город не только отошёл, не успев начаться, но и отверг, наказал. Андрей хорошо знал это состояние, которое любил выражать блоковскими словами:
Когда надо уйти, отказаться от блеска, от лёгкого движения по жизни и поначалу страшновато, и «сердце аж вакуум прохватыват», а потом понимаешь, насколько правильно, глубоко и спасительно всё трудное, требующее отказа от прелести.
Весь следующий день валил снежина, и вечер наступил раньше, как бывает при низких тучах. Андрей ехал, то и дело переключая дальний и ближний свет: на дальнем рои снежинок складывались в слепящий крап и били по глазам намного сильнее. К ночи снег перестал. Фары ярко высвечивали белое полотно, дорога привычно брала в ладони света, отгораживая от безлюдной тайги. И вдруг Андрею невыносимо захотелось спать.
Зимник шёл на восток, на Ерочимакит, чтобы постепенно отвернуть на юг. На Докедо-Кандаканск был свороток под прямым углом налево, на север: буква «Т» – шляпка Запад-Восток, ножка Север. Если прозевать свороток – «уйдёшь в небытие», как сказал когда-то один подгулявший дорожник, тащивший по зимнику клин: на Ерочимакит дорога шла вспомогательная, затрапезная, по ней ездили редко, чистили через раз на третий, а на сам пролёт едва хватало горючего. Единственное жильё по пути – метеостанция Кербо Второе, и та заброшенная.
В сон клонило невыносимо, наваливалась, как немощь, и не было с ней сладу. Он и молитву прочитал. И, встав, пешего круголя нарезал вокруг машины. Не помогло, а ехать надо, и он пробирался дальше, включив погромче опостылевшую уже музыку… И вдруг ожила Эльвира, да так ярко, явно, что буквально захватила, заняла душу, как прежде… Была она в каком-то эвенкийском костюме, но не из камуса и бисера, а в чём-то снежном, куржачном… Забота стояла на прекрасном и будто усталом её лице. Пристально посмотрела она в глаза, сверкнула льдисто-синим пламенем, двойным, медленно меркнущим всполохом – дальним светом, не то призывным, не то прощальным. А потом по стеклу рукой в рукавичке провела, дыхнула морозным облачком… Облачко опало с шорохом, как в мороз-полтинник, и пусто стало, только белый свет фары да заснеженный зимник. И тут видит Андрей: кочевая куропашка белая… бежит, бежит рядом по снежному отвалу, по его горным цепкам вверх-вниз, перебирая лохматыми лапками, белыми кисточками… Потустороннее медленно бежит и всё равно обгоняет машину…
И вдруг вылетает на дорогу, так что приходится притормозить. А Куропашка на капот садится и говорит: «Белая сова за мной гонится. Отвори оконца».
Заоконным морозом пыхнуло, и Андрей проснулся и затормозил, наехав на снежный борт зимника. На капоте недвижно сидела Куропашка. Он открыл оба окна, Куропашка встрепенулась, в одно окно влетела, в другое вылетела. Коснулась крылом глаз Андреевых, и сон как рукой сняло. А Куропашка ударилась о белый капот и обернулась женским голосом. Голос в одно ухо ворвался, в другое вылетел, просквозил напролёт: «Андрей, воротись, ты что-то потерял».
Андрей развернулся, поехал и шагов через сто увидел такое, отчего стрела зимника, компасно крутанувшись, сотрясла всё существо, да так, что аж замутило. Синий щит серебристыми буквами засиял по правую руку: «Докедо 165 Кандакан 670». Андрей заспал-потерял свороток и чуть не ушёл «в небытие».
Куропашка словно дурное поле сняла. И даже небо начало разъяснивать, звёздочки проклюнулись, захрустели печатно колёса, и важно было, чтоб звёзды на мере удержались, чтоб не пережгло, не переяснило, не заострило их до алмазного грозного сверка, иначе к утру полтинник нагонит. Вечная история с этою мерой…
Пошёл спуск, и в чёрной синеве выкатился Андрей к Докедо и какое-то время двигался вдоль берега, вдоль речного полотна, заторошенного с одним недвижным и одушевлённо-грозным наклоном. И насколько сдержанно, бережно горели осторожные звёздочки, настолько прекрасно, ярко, победно сияли огни посёлка. Добравшись по каким-то несусветным сопчато-снежным вертикалям до своего дядьки Игната, Андрей встал на ночлег.
Перед сном вышел на улицу. В небесах уже произошёл свой переток света: звёзды теперь сверкали яснейше, в то время как огни посёлка взялись морозным морочком. Андрей в который раз глянул прогноз: на Докедо на утро стояло 37, а со следующих суток шли на неделю полтинники. Утром было 40, и дядя Игнат, с нескрываемым удовольствием ощущая спиной уют дома, пронаблюдал, как с натугой, недружным подхватом завёлся Андрюхин крузак. Взвыли два вентилятора, бездумно бросая на радиатор ледяной воздух, подток которого Андрей перекрыл куском кошмы, а дядя Игнат кивнул успокоенно: «Да ободнят!» Мол, сдаст морозец, когда солнышко затеплится.