Михаил Тарковский – Поход (страница 43)
А Деюшка так загрустил по тяте, что слабостию налились руки и хрустнул смертельный рожень, соединявший дульный срез «тозовки» с соболиной головой. И Азарт залился неистовым лаем и с такой силой зацарапал, заскрёб лапами по стволу сосны, что вдруг поплыло в глазах и у Фёдора. Какие-то голоса послышались, кто-то заговорил наперебой, и стало казаться – необыкновенно знакомое, важное звучит и что-то мгновенно явившееся, сверкнувшее, продолжение давнишнего, прожитого…
Федя очнулся на нарах, на своей лёжке, на сохатиной шкуре. Настолько серьёзным было произошедшее и столько в нём было смысла, скрытого от земного понимания, что требовался соединительный зазор, смещение во времени – поэтому переброс Фёдора происходил на самом рассвете, на полчаса раньше свершённого у сосны.
Медленно выплыло из тьмы синеющее оконце, затянутое полиэтиленом. Фёдор некоторое время лежал, приходя в себя и не рискуя пошевелиться, словно движение могло нарушить случившееся, вернуть туда, откуда он только что явился. Фёдор осторожно потянулся к лампе и снял стекло. Фитиль был с нагаром – в своих страстях и слабостях он не следил за лампой, махнув на многое. Фёдор двумя пальцами снял крошащийся гребенёк, который сухо отломился по самое основание… Стекло было мутным, в бурой гари. Он оторвал кусок от тряпки (старой простыни), которую клал на коленки, когда обдирал соболя. Нынче тряпка была почти чистая. Начал протирать изнутри стекло, оно становилось всё более сияюще прозрачным. Дыхнул, стекло взялось туманом, и он снова протёр по влажному и, глядя на проясняющийся куполок, вдруг почувствовал, как влажно прозрели глаза и мурашки прошли по затылку…
Фёдор достал спичку, но та не загорелась – головка крошилась, и горячая крошка, шипя, отлетела в щёку. Он достал вторую спичку, было загорелась, но, чадя, погасла, и пахнуло мгновенно серой. Взял третью, что-то сказал, чиркнул, и она загорелась ярко и счастливо. Он поднёс спичку к фитилю. Фитиль, потрескивая, разошёлся, Фёдор вставил в лапки горелки до скрипа вытертое стекло, и ясный свет озарил жёлто-тёсаные стены. Фёдор посмотрел на свою руку. На мизинце почернел ноготь: «Сойдёт теперь».
Фёдор затопил печку и вышел из избушки. Свежий и пухлый пласт снега лежал перед избушкой по границе навеса. Ступать было не то что страшно, а как-то… необратимо. Двигался он чутко и по-светлому осторожно. С каждой секундой Фёдор неумолимо отдалялся от точки своего пробуждения, от границы случившегося, и всё то, что оставалось за ней, продолжало звучать и наполнять знобким туманом каждую жилку, и он боялся, что туман ослабнет. И следил за ним, страшился пролить и растерять всё то, что огромным комом-облаком стояло под сердцем.
Подошёл к снегоходу, укрытому тонкой и крепкой синтетической тканью. На ткани лежал слой снега, Фёдор потянул, и она подалась, пружиня. Тянул, и с крупным зернистым шорохом ткань сползала со снегохода, с промёрзлой седушки, и, когда провисала, ощущал сыпучую тяжесть снега.
Завёл снегоход. Пока тот грелся, порывшись под навесом, нашёл полмешка соли, взял за твёрдую и одновременно пластилиново-податливую просолевшую мешковину, поставил в багажник и уехал на путик. Когда вернулся, у избушки скакали собаки и желтел снегоход со стрекозьими фарами. Из двери в клубах пара выскочили брат Гурьян с Мефодием и Лёвой. Глаза у племяшей были радостные и сияющие, а у Гурьяна – радостные и возмущённые.
– Здорово, брат! Ты где был? Мы тут с ума посходили!
– Моим не говорили?
– Да нет пока. Хотя времени-то подходя прошло.
– Волновать не хотели, – сказал Лёва.
– Ну и правильно.
– Ты где был-то? – снова спросил Гурьян.
– Ну пошли в и́збу, – сказал Фёдор.
Вошли в жаркую избу. Фёдор долго раздевался, стаскивал свитер с плотным, узким, как рукав, воротом, так что сквозь него килем пропечатывался нос. Тащил и задралась кверху вся бородища, полностью закрыла лицо снизу, а потом пружинисто вернулась на место. Фёдор не спеша
– Ты куда пропал-то? – спросил в упор Гурьян.
– Да тут цела история…
– Ну? – смотрел пытливо брат.
– Летал.
– Как летал? – открыли рты все трое.
– За релюшкой. На Гудкон. Рация задолбала. Вертолёт подсел какой-то левый, туринский, что ли, или байкитский, рыбу им срочно подавай, какие-то сидят, то-о-лстый такой ещё мужик в камуляже, рожа такая, – Фёдор показал руками, – с города, наверно, закусить нечем… – и покачал головой, смеясь… – А у меня рация как раз крякнула, на связь-то не выходил.
Гурьян с сыновьями переглянулись.
– А я слышу, гремит, – невозмутимо продолжал Фёдор. – Ишо копошусь с дровами. А он садится. На коргу́ туда. – Он показал рукой. – Я по забереге побежал туда. Но. А у меня как раз на второй избе ленки, чиры. – Он снова показал руками размер с полено. – Они орут: ждать не будем, у нас теперь всё на яшшык пишется. Ну и полетел.
Фёдор открыто глянул на слушателей. Сыновья снова растерянно переглянулись и опустили глаза.
– Дак а ты как смотрел-то? – грозно спросил Гурьян Мефодия.
– Дак… – развёл руками Мефодий. – Я не ездил туда, я те говорил: там дядя оборвался.
Гурьян с досадой покачал головой и добавил:
– Дак тебя кто ехать заставлял? Вы чо, без техники уже шагу не ступите? Сходить надо было. Вас отправлять… себе дороже, – покачал головой и добил: – Там ямки от колёс должны остаться.
– Да он ково усмотрит? – возмутился уже Фёдор. – Это же на корге́. Там ветрище берёт, через полчаса и следа не видно.
– Ну поня-ятно, – заговорил Гурьян, передразнивая некоего избалованного увальня, – это же триста метров! Это же пройти надо!
– Я туда по забереге бродком убежал – лыжи-то сохли как раз, их вытаскивать надо было. Ямки… – И Фёдор улыбнулся, покачал в свою очередь головой. – Иди вон, не веришь дак – там видать поди.
– Да где видать, там передуло всё – такой северище катал! – возмущённо сказал Гурьян и отвернулся, а потом, помолчав, спросил: – Дак а как ты по забереге убежал, если провалился? Там же промыло.
– Да промыло-то выше. А заберег как раз от ручья, где вода выливалась.
– Я одно не пойму, – говорил Гурьян с напором и напряжённо хмурясь, – здесь расстояние пятнадцать километро́в максимум. Вертолёт бы как поднесённый бы грохотал, мы бы чо, не услышали?!
Фёдор пожал плечами и ответил почти возмущённо, но негромко:
– Дак вы, поди, на техниках ехали. Не дома сидели… – и отвернулся в свою очередь, а потом снова уставился на брата с пристальным прищуром: – Вы в четверг утром чо делали?
– Так… – сказал Мефодий, который был за дядю потому, что иначе оказывался вороной.
– Это когда было? – подал голос Лёва.
– Так… Да в четверг! Как раз в середу Ла́баз соболя обдирал. Ещё рейсовый был. Чо вы мне рассказываете? – напёр Фёдор.
– Ну вот, тятя! – почти крикнул Мефодий. – Мы как раз мясо вывозили, на двух «Буранах».
– Ну! – развёл руками и почти презрительно воскликнул Фёдор. – Вы ещё с утра Перевальному сказали, что в две технике поедете.
Гурьян сосредоточенно посмотрел на каждого из сыновей. И вдруг выпалил:
– Дак обожди. Какая релюшка, если ты слышал? И Фодя рацию проверил – работат!
Гурьян глядел облегчённо и почти весело.
– Дак она работала, – очень спокойно и нехотя-торжественно ответствовал Фёдор и отдельно, мягко-мягко, как в папиросную бумажечку, завернул: –
Гурьян с недовольством поглядел на сыновей, будто они во всём виноваты.
– Дак погоди, а… – всё недоумевал Гурьян, – дак а как ты обратно-то? Чо без лыж?
– Но. По своей дороге прибрёл сюда, слава богу. Правда, умучился. Вчера как раз. А сёдни туда ездил ишшо.
– Как вчера? А… чо так долго-то?
– Да лежал пластом, – сердито сказал Фёдор. – Спину так скрутило, что не вздохнуть, как грится, не выдохнуть. Видать, продуло у вертолёта.
– Но, продуло… – покладисто и уже даже завороженно кивнул Мефодий.
– Но, – невозмутимо продолжил Федя, – просифонило, пока бродком по корге брёл, не одетый добром, ещё так повернулся неладно, ка-а-ак вступит. Когда залезал, упал, короче, за порог-то схватился, а бортмешок этот дёрганый, трап вытаскивал и мне на палец как раз бросил. – Фёдор кивнул на палец. – Сойдёт теперь ноготь.
Гурьян молчал, только часто смаргивал.
– Ну и как у вас охота нынче? – победно сменил ветер Фёдор.
– Да так-то ничо, – неопределённо ответил брат.
– Я почему спрашиваю, – уверенно и обстоятельно заговорил Фёдор. – У меня нынче-то совсем плохо, сам знашь, да ещё, слушай, соболь какой-то хитровыдуманный завёлся – четыре путика обчистил. Че-ты-ре. – Он показал на пальцах.
Мефодий с Левонтием буквально подались вперёд лицами.
– Да добро б просто обчистил, а именно
Мефодий с Лёвой так же надвинулись лицами к отцу. Тому не хотелось рассказывать, как из-за него упустили соболя-вредителя, но он себя пересилил и сказал очень медленно, разжёвывая:
– Если бы знал, сколь этот хитровыдуманный нам нерьвов сжёг.
И вкратце изложил историю, как выхаживал соболя вокруг ёлки, как приехал Мефодий, как уехали в избушку, а собаки ночью бросили соболя.