Михаил Тарковский – Очарованные Енисеем (страница 67)

– Стараюсь сдержать.

– Я так и думала, – сказала Жанна, что-то отметив у себя в тетради, – а скажите, Вы в себе любите вспоминать, разбирать, правильно поступили, неправильно?

– Есть такой грех, – улыбнулся Митя.

– Ну, думайте, вспоминайте, – тоже улыбнувшись, сказала Жанна, продолжая писать. – Может, Вам снится кто-то?

– Снится, конечно, – вздохнул Митя, – бабушка снится.

Он рассказал о детстве, о своих отношениях с бабушкой, о том, как бабушка умирала, о ее постоянном присутствии в его снах и неизбывном чувстве вины перед ней. Жанна отложила ручку и, внимательно взглянув на Митю, сказала:

– Вы понимаете, что дело ни в каких не в бронхах, что эту неразрешимость, этот груз нужно избыть, освободиться. Ведь то, что она к Вам приходит, это говорит о том, что и ее душе нет покоя, что и ее душа между небом и землей мечется неприкаянная, и пока она не обретет покоя, и вам жизни не будет. Возьмите ручку и запишите. Это очень простое упражнение, его нужно повторять каждый день перед сном. Вы должны представить Вашу бабушку и сказать ей: «Пожалуйста, возьми свое, отдай мое и оставь меня». А когда засыпаете, представляйте спокойный-спокойный, огромный-огромный, золотой-золотой… солнечный диск. Я уверена, что все получится. Всего Вам доб-лр-ого, – сказала Жанна и улыбнулась особенно виновато.

Перед сном Митя проглотил все положенные шарики, и, уже лежа в постели, представил изможденное бабушкино лицо и произнес:

– Ну пожалуйста, возьми свое, отдай мое и оставь меня.

Он так умотался за день, что глухо проспал всю ночь, лишь под утро приснилась какая-то канитель с визой. Будто за столом в посольстве сидит с очками на носу Хромых и говорит:

– С какой целью Вы намылились в Б-л-р-итанию?

На следующий день предстояло собрание в лаборатории Поднебенного, на котором должны были решить, перезаключать ли с Митей договор.

Сотрудники рассаживались, тетушки, среди которых одна держала наготове открытую папку, старались не шуметь, косились на Поднебенного, угрюмо сидевшего за столом и уставившегося в бумаги. Запыхавшаяся Оструда Семеновна в казенной кацавейке протиснулась меж рядов, кивая и оглядываясь – как всегда с необоснованно сияющим видом.

– Здравствуй, Ася, – по-домашнему гуднул Поднебенный, глядя в чью-то увесистую диссертацию и краем глаза пробегая реферат своего кубанского фаворита под названием: «Приход свиньи в охоту и поведение ее под хряком». Сам он тоже чрезвычайно напоминал хряка: боковины шеи, мощно переходящие в щеки и плотно вздрагивающие, белесая щетина по розовому и нездорово красное нахмуренное межбровье.

Поднебенный откашлялся и оглядел враз встрепенувшихся присутствующих:

– У нас тут небольшие изменения в повестке собрания…

Тетушка с папкой наклонилась к соседке:

– Наверно, не продлят. Что-то перед собранием они говорили нехорошо.

Поднебенный грозно взглянул на болтушку:

– …в связи с тем, что Дима Глазов уходит от нас на производство…

Послышалось протяжное: «А-а-ах!» Все зашевелились и оглянулись на Митю. Тетушка с блокнотом горестно всплеснула руками.

– …переводом в Южно-Туруханский госпромхоз, – закончил Поднебенный. Посыпались вопросы.

– Да, охотником, – сдержанно и глухо ответил Митя, хотя внутри все пело.

Вечером долго не удавалось заснуть, вспоминался прошедший день, он представлял Поднебенного, который своим всесильным видом, вескими словами «уходит на производство» как бы тоже приобщался к повороту Митиной судьбы и наслаждался паникой сотрудников. Представлял Хромыха: прощаясь, тот особенно твердо посмотрел ему в глаза и резанул: «Все. Давай», что означало: «Дуй в свой Лондон и быстро назад, а то как даст морозяка, так и вмерзнешь посреди Хурингды вместе с хахоряшками».

– Спать надо, – подумал Митя и закрыл глаза. Из темноты с естественной и привычной неизбежностью выплыло строгое бабушкино лицо.

– Забери свое, отдай мое… – думал Митя, – забери – отдай… Твое – мое… Что твое? Что мое? Что вообще значит «мое» и «твое»? И как определить границу, когда давным-давно нет ни «моего», ни «твоего», а есть только «наше». Бескрайнее наше, где слито в одно – и князь Андрей, и капитан Тушин, и «парнишка из второго батальона», которого ты, как ни старалась, не смогла не впустить в свою отзывчивую душу, и дед, колющий листвень на берегу бескрайней реки, в которую не войдешь дважды и в которой никогда не разберешь, где кончается вода и где начинается небо…

Утром Митя поехал за билетом, а когда вернулся домой, в прихожей несуразно толпилась чужая обувь. Из комнаты вышел дядя Игорь с бледным лицом и красными глазами:

– Папа твой умер.

– Когда? – зачем-то спросил Митя.

Словарь терминов

Автомат перекоса – важнейшее устройство в вертолёте, обеспечивающее изменяемость шага и угол наклона лопастей.

Азям, озям – охотничья суконная куртка с капюшоном и карманами. Шьют её из шинельного сукна. История этой одежды идёт из глубокой старины, азямом называли старинную русскую верхнюю одежду, близкую кафтану. Прежде её носили все сословия, позже только крестьяне и казаки. Шили её из домотканого сукна. Азям был длинным и напоминал пальто. Нынешние азямы сибирских охотников не такие длиннополые.

Азям – зимняя и осенняя таёжная одежда, в пару к нему идут ещё такие же суконные штаны. Азям годится только для закрытых пространств, в нём хорошо идти по тайге с работой, под него надеваешь тёплый свитер и, например, тонкую матерчатую (диагоналевую) «энцефалитку». Даже в мороз до —50 в такой одежде не мёрзнешь, если, конечно, идёшь пешком. Если требуется, надеваешь два свитера. Один потоньше. Но на реке в ветер в азяме холодно – сукно недостаточно плотно, и на морозе его продувает. Также в азяме холодно, если едешь на снегоходе.

Чем хорош азям? В отличие от современных синтетических материалов сукно не рвётся от острых сучков, не плавится у костра и, что очень важно, – не шуршит и не пугает зверя. Прекрасен старинный вид этой одежды: надев азям, чувствуешь века за спиной.

Балан – бревно.

Балок – постройка, домик, сарайчик на полозьях, которую можно буксировать трактором или машной. Балки могут быть любых размеров. Их необязательно перевозят только зимой. Небольшой балок имеет каждый житель енисейских посёлков. Он вывозится на берег прямо по земле, по гальке, когда упадёт весенняя вода. В нём хранятся сети, моторы и куча всякого снаряжения. Напротив балка стоит и лодка. Обычно дюралевая. Лодку обязательно полностью вытаскивают, чтоб не побило волной, не подмыло и не унесло течением.

Бывают и большие балки, которые трактор может увезти в любое место, – зимой лесорубы греются в таких постройках. В балках живут охотники на песца в тундре. Лёгкие балки тундряные малые народы таскают оленями. В балках живут рабочие зимних геолого-разведочных экспедиций. Без балка трудно представить жизнь в Сибири. Главные его качества – простота и практичность.

Баргуза – так охотник назвал соболя баргузинского кряжа, самого тёмного и ценного. Первый цвет является самой тёмной, то есть лучшей из цветовых категорий соболя.

Бастрик, бастриг – толстая жердь, через которую верёвкой утягивают воз с сеном. Верёвка пускается за низ саней сзади и накидывается на конец бастрига – там делается канавка, чтобы верёвка не соскочила. В несколько таких накидываний воз ужимается-утягивается до необыкновенной крепости, завязывается особым узлом и его везут по зимней дороге – хоть на коне, хоть на снегоходе.

«Батыр» – так называют полноприводный КамАЗ.

Бродни – одно из названий зимней обуви с кожаной головкой и матерчатым голенищем. В бродни кладётся войлочная стелька. Нога обувается в тёплые носки, тёплые портянки и пакулёк (см. портянки и пакулёк). В броднях ходят и на охотничьих лыжах. Никакие ботинки именитых фирм не сравнятся по теплу и удобству с такими броднями. Во-первых, производители нещадно завышают показатели своих «доминаторов» и «баффинсов», как правило, уже в —35–40 градусов в них холодно. Во-вторых, они громоздкие и угловатые, и поэтому третье – они не влезают в крепления от охотничьих лыж. В бродни можно поддевать носки и портянки в необходимом количестве в зависимости от мороза: бродень утягивается ремешком и никогда не болтается на ноге. Конечно, он требует ухода: если ты провалился в нём в воду – он нуждается в просушке и смазке смесью рыбьего жира и дёгтя. Штаны всегда пускаются поверх обуви – особенно поверх сапог, чтоб не засыпался снег. Бродни имеют нижний кожаный ремешок и верхнюю «вязочку», матерчатое голенище (или «ноговица») подвязывается под коленом. Вязочки – это тряпичная тесёмка с плотным тряпичным расширением посередине, оно простёгано и украшено цветными полосочками. По орнаменту оно близко к домотканым тряпичным половикам. У меня до сих пор хранятся вязочки, сшитые и подаренные мне тётей Шурой Денисенко. Её портрет вы найдёте в рассказах «Таня» и «Ледоход». Там я нарёк её тётей Надей.

Бродь – глубокий снег, бродно – значит, тяжело идти, валиться.

«Буран» – название снегохода, выпускаемого в Рыбинске с 70-х годов наряду с большим числом современных моделей. «Буран» пережил целый ряд модернизаций. Неказистый на вид и морально устаревший, он до сих пор имеет своих приверженцев: они ценят его за дешевизну и простоту в ремонте, его всегда можно отремонтировать в тайге своими руками. Особенно любят охотники длинный «буран» с четырёхтактным мотором. Среди доводов в пользу «бурана» – наличие одной лыжи: считается, что в тайге она удобней. Помнится, в 80-е годы у нас в охотничьей компании считалось хорошим тоном с «закрытыми глазами» раскидать и отремонтировать «буран» за несколько часов. Современные снегоходы, хоть и лучше по характеристикам и комфортабельнее, требуют ремонта в специальном сервисе, где есть, к примеру, сканер бортового компьютера. У моего друга перестал заводиться дорогущий канадский снегоход. Пришлось вывезти его в деревню на санях другим снегоходом и связываться по телефону с магазином в Красноярске в 1000 км по Енисею выше. Долгие переговоры мало что дали, на расстоянии трудно определить неисправность даже специалисту. В конце концов охотник нашёл причину сам: сломался от холода один из многочисленных проводов на руле. Эти снегоходы имеют сложнейшую систему электрооборудования.