Михаил Талалай – Религиозные мотивы в русской поэзии (страница 9)

Бесконечный свод небесный С лучезарною красой. Узришь – звезды мыслей водят Тайный хор свой вкруг земли; Вновь вглядись, и там, вдали, Звезды мыслей, тьмы за тьмами, Всходят, всходят без числа, — И зажжется их огнями Сердца дремлющая мгла[58]

А молитва за Землю Русскую, за угнетенную, за порабощенную, за кровью и слезами залитую прозвучит страдальческим воплем, сорвавшись с обугленных уст потерявшей мужа (Николая Гумилева) и сына (в советских концлагерях) крупнейшей из русских поэтесс, единственной из них достойной высокого звания поэта – Анны Ахматовой:

Дай мне горькие годы недуга, Задыханье, бессонницу, жар, Отыми и ребенка и друга И таинственный песенный дар. Так молюсь за Твоей литургией После стольких томительных дней, Чтобы туча над темной Россией Стала облаком в славе лучей[59].

Могла ли она не сотворить этой молитвы, если в поэтическом завещании утраченного ею горячо любимого мужа, друга и учителя стояли слова:

Словно молоты громовые Или воды гневных морей, Золотое сердце России Мерно бьется в груди моей[60].

Но нежное, мягкое, женское сердце Анны Ахматовой могло лишь отражать героические удары мощного сердца ее мужа и в своем завещании она в силах лишь просить:

Эта женщина одна, Эта женщина больна; Муж в могиле, сын в тюрьме. Помолитесь обо мне[61].

К Богу – путем красоты

(А.К. Толстой)

Многие пути ведут к Господу человеческие души. Выбор одного из них для следования по нем в течение всей своей жизни предоставлен Творцом свободной человеческой воле. Отшельники Фиваиды и Синая устремлялись к Господу путем аскезы, отрешения от земных красот и соблазнов, путем подавления плоти и своего человеческого естества. Поэт граф Алексей Константинович Толстой пошел к той же великой и святой цели совершенно другой дорогой. Он не отрешился от восхищения и преклонения перед красотами земной человеческой жизни, но видел в них не суетную мишуру, а одно из проявлений благости и Творчества Всемогущего. Он умел видеть красоту добра и уродство зла. Неутомимым искателем красоты был он как в поэзии, так и в личной своей жизни[62].

«Я всегда испытывал неодолимое влечение к искусству вообще, во всех его проявлениях», пишет он в своей «Литературной исповеди»[63]. «Та или другая картина или статуя или прекрасная музыка производили на меня такое сильное впечатление, что у меня волосы буквально поднимались на голове. Мне было тринадцать лет, когда я с родными сделал первое путешествие в Италию. Изобразить всю силу моих впечатлений, весь переворот, свершившийся во мне, когда открылись душе моей сокровища, о которых я имел уже смутные понятия, прежде нежели встретил их, было бы невозможно… По возвращении в Россию я впал в тоску по Италии, в настоящую “тоску по родине”, доходил до какого-то отчаяния, которое заставляло меня днем отказываться от пищи, а ночью рыдать».

Мог ли человек с такого рода конструкцией своего духовного мира избрать в своем стремлении к Истине иной путь, чем познание ее через призму Красоты и Добра?

Но красота материального мира, окружающего нас в земной жизни, для поэта Алексея Толстого лишь ступень к лицезрению иной, потусторонней, духовной, Божеской красоты.

…И в каждом шорохе растенья, И в каждом трепете листа Иное слышится значенье, Видна иная красота! Я в них иному гласу внемлю И, жизнью смертною дыша, Гляжу с любовию на землю, — Но выше просится душа[64].

Свою замечательную поэму «Грешница»[65] он начинает описанием пышного пира во дворце блудницы и, казалось бы, всемогущего обаяния ее собственной телесной грешной красоты. В этом всемогуществе уверена и сама она. В иную, высшую красоту она не верит и бросает ей вызов:

Лишь наслажденьем я влекома, С постом, с молитвой незнакома, Я верю только красоте, Служу вину и поцелуям, Мой дух тобою не волнуем, Твоей смеюсь я чистоте,

надменно говорит она, протягивая фиал с искристым вином вошедшему в ее дворец юному апостолу Иоанну. Но вместе с тем ее дух уже смущен самим видом апостола. Поэт не осмеливается высказать словами человеческую красоту самого Христа и дает лишь ее отблеск, отраженный на лике Его любимого ученика.

Его чудесные черты, Осанка, поступь и движенья Во блеске юной красоты Полны огня и вдохновенья; Его величественный вид Неотразимой дышит властью, К земным утехам нет участья И взор в грядущее глядит. То муж, на смертных непохожий, Печать избранника на нем, Он светел, как архангел Божий.

Душа блудницы уже в преддверии к познанию уродства своей греховности. Появление самого Христа, вошедшего в ее дом вслед за апостолом, полностью срывает завесу с ее глаз и в покаянном порыве.

Пала ниц она, рыдая, Перед святынею Христа.

Призвание поэта, воспринятый им от Господа песенный дар, Алексей Толстой понимает, как служение словом Творцу мира и человека. Чтобы подняться до горних высот песнопения, поэт должен преодолеть в себе влечение к мирской суетности, уйти от нее, углубиться в себя и всем своим духом устремиться к высшей красе Господней, к бесконечно прекрасной, вечной жизни, обетованной Господом человеку. Так и поступает святой Иоанн Дамаскин в поэме Толстого, названной его именем. Любимец Багдадского халифа, обладатель несметных богатств и фактический повелитель могущественного государства, он отрекается от всех этих суетных ценностей ради свободы своего песенного дара:

Над вольной мыслью Богу неугодны