Михаил Талалай – Горькая истина. Записки и очерки (страница 60)

А я стоял, слушал и… завидовал. Да, именно, завидовал и огорчался за себя и за всех себе подобных эмигрантов. Но одновременно я сам подбодрял себя, выражая самому себе твердую уверенность, что и для России вскоре наступят нормальные времена, когда все ее сыны, без единого исключения, с гордостью, восторгом и умилением будут любоваться своим национальным трехцветным флагом, где бы он ни развевался на земном шаре.

Во Франции

I

Если Киев — мать городов русских и если с днепровских берегов пошла русская земля, то среднее течение Луары и прилегающие к ней долины — колыбель Франции: отсюда пошла прекрасная французская земля и утонченная французская культура, на слияние которых, как мотыльки, издавна слетались представители всех народов и куда еще и в наше время с восхищением устремлены взгляды мировой культурной элиты. Луара — широка и маловодна: лениво, еле заметно на глаз, среди золотистых песчаных отмелей, безжизненно текут ее оскуделые струи, без паруса, без песни гребцов, обрамленные невысокими холмами или ласкающими взгляд долинами с раскиданными по ним там и сям перелесками, отражающимися в ней разнообразием своих ярко зеленых окрасок или белыми стенами взгромоздившихся на пригорке старинных замков и раскинувшихся под ними деревушек. Бесчисленным рядом поколений холмы эти изрыты как сверху, так изнутри. Люди выдалбливали на постройки замков сеньоров и своих хижин легко поддающийся обработке мягкий белый песчаник, постепенно образуя глубокие пещеры, в которых нередко устраивали они свои жилища, где и по сей день проживают потомки этих пионеров-троглодитов, а дым их очагов и поныне поднимается на подобие неких миниатюрных вулканчиков среди виноградников, разбитых ими над своими хижинами, откуда не только по всей Франции, но и в дальние заморские страны текут знаменитые французские вина, собранные и выдержанные в подземных же погребах.

В пятнадцатом и шестнадцатом веке многочисленные парусные и гребные суда резали воды Луары, по берегам которой строились и украшались тогда замки. Короли Франции и их блестящие дворы, рассадники искусств, привлекавших европейских артистов, проживали то в одном, то в другом из этих дворцов, творя свою отечественную историю, достигнувшую своего неоспоримого апогея первейшей европейской нации, при трех последних Людовиках, но уже на берегах Сены. Сюда же устремлялись нашествия алчных врагов и завистливых иноплеменников, вдоль этой французской реки, по долинам, в виду этих замков и холмов проезжала на коне во главе своих ратей Орлеанская Дева, изгоняя из священных пределов коварного неприятеля, ставя на Царство природного короля Франции.

В замке Амбуаз, где жил, творил и почил Леонардо да Винчи, особенно ярко била ключом жизнь тогдашней Франции со всеми ее взлетами, падениями, блеском, преступлением, славой и интригами. В середине XVI века в связи с появлением реформации, а также связанных с ней династических разногласий, прекрасный архитектурный ансамбль замка был «украшен» однажды совершенно необычайным способом: трупами повешенных гугенотов, их отрубленными головами и изуродованными телами… Зрелище было, очевидно, совершенно необычайным и, так сказать, единственным в своем роде, ибо королева-мать Екатерина Медичи, король Франциск II и его молодая супруга Мария Стюарт, с сонмом холеных придворных дам и изысканных кавалеров, вернопреданных королю и папскому престолу, пришли полюбоваться со всей своей непринужденной утонченной светскостью предсмертными гримасами и судорогами осужденных еретиков…

Марии Стюарт такое душеспасительное времяпрепровождение не пошло впрок: по приказанию всемилостивейшей королевы Елизаветы английской впоследствии ей тоже публично и, разумеется, в назидание потомству, отрубили голову. В эти столь отдаленные от нас времена «расцвета» западноевропейской культуры отечество наше уже пребывало в глубоком «варварстве» под водительством Грозного царя («ужасного», как говорят иностранцы), заслужив тем на вечные времена порицание всего прогрессивного человечества… Между прочим, это самое прогрессивное человечество презирает всяческую «реакцию», а в том числе, разумеется, и Евангелие, в котором имеется притча о бревне и сучке в глазах двух «ближних»… Насколько известно, наши дикие (sauvage) царицы на таких «спектаклях» никогда не появлялись: воистину «отсталость» славянской души (amé slave) беспредельна!.. Но когда же, наконец, без предвзятости, без тенденциозности, честно, не передергивая, раз навсегда будет установлено, что каждая эпоха носит свои отличительные черты, общие для всех стран и народов?

Сегодня в Амбуаз оживление, снуют юркие журналисты и впопыхах тащат свои треножники и аппараты фоторепортеры: с разрешения шутов и скоморохов, то есть депутатов парламента, как их с трогательным единодушием именуют сейчас все французские газеты, в виду происходящей безостановочной министерской чехарды, прибыл в замок своих венценосных предков граф Парижский, претендент на французский престол. Шуты и скоморохи сочли, по-видимому, совершенно для себя безопасным возвращение в гущу французского народа, считаемого ими, очевидно, до предела напичканным безгрешной системой своей анонимной и безответственной демократии наследника французских королей, создавших великую Францию. Но, как известно, французский народ пока что безмолвствует, и не ныне существующая избирательная система даст ему возможность свободно высказаться; галдят же лишь шуты и скоморохи, за какие-нибудь 80 лет доведшие некогда великую Францию, обладающую несметными природными богатствами и обширной колониальной империей, до положения изо всех сил пыжащегося сателлита, с оглядкой на прежнее свое королевское или императорское великолепие. И как это французский народ позволил вновь навязать себе этих обанкротившихся в минувшую войну «шутов и скоморохов», когда было бы так просто воспользоваться примерами американской или швейцарской конституции?

Среди всего этого галдежа и разрухи не дремлет и стоит на страже христианской культуры Католическая Церковь, огнем и мечом сохранившая когда-то свою папскую сущность, а по сей день и свою невероятную, неослабевающую напористость. Выйдя вечером пройтись по старому городу, я услышал глухие удары колокола и, направившись в сторону призывных звуков, я увидел вскоре ярко пылающий электрический крест над куполом древнего собора, видавшего когда-то среди своих стен наикатолических королей и королев Франции.

Собор полон. Я усаживаюсь в укромном месте сзади так, чтобы мне всё было видно. Начинаю присматриваться и с удивлением замечаю, что около престола, украшенного гирляндами цветов, сгруппированы для церковного обихода совершенно необычайные предметы: большие картонные ножницы, разрезающие материю, столярная пила и рубанок, серп, лопата пекаря, мотыга земледельца, два бочонка винодела возвышаются на своего рода постаментах, огромный разводной ключ, да молоток механика, сети рыбаков. Я совершенно заинтригован. Но вот появляются один за другим проповедники в кружевных мантиях и начинают с присущей им профессиональной выучкой справлять, как тотчас же было объявлено, праздник труда. Человеческому труду во всех его проявлениях посвящено сегодняшнее богослужение, если только совершающееся на моих глазах можно так назвать. Труд и отдых. И тот, и другой — обязанность, почетный долг человека, завещанные ему от Бога, по Его примеру: в шесть дней Бог создал мир, а седьмой день, воскресение, Он почил от трудов своих.

Проповеди говорятся простым, для всех доступным языком, пестрят житейскими эпизодами из жизни крестьянской и провинциально-городской, иногда даже не чужды здорового, крепкого, деревенского французского юмора, и, если присутствующие, несмотря на свой латинский темперамент, сдерживаются и, уважая храм, не выражают громко своего одобрения, то, во всяком случае, не могут сдерживать своей улыбки. Имя тех, которые сказали не из любви и чувства долга, а из человеконенавистничества и рабовладельчества, что, кто не работает, да не ест, не произносится вовсе, но каждый слушатель, способный мыслить, прекрасно отдает себе отчет, о ком идет речь.

Но вот тушатся в соборе электрические лампочки, включается прожектор, освещающий престол, к которому приближаются девочки-подростки, одетые во всё белое, как Христовы невесты. Духовенство поет «приносите, приносите, Богу плоды ваших трудов, они ему угодные, потому что Христос сам трудился, благословлял честный труд, и Его святые апостолы были простыми трудящимися людьми…». В ритм пения девочки протягивают к престолу плоды трудов своих отцов, матерей, братьев и сестер: свежеиспеченный хлеб, корзинку винограда, тарелку с рыбой, бутылку молока… Все присутствующие, я бы хотел даже сказать молящиеся, встают и обращаясь к Святой Деве поют, прося Ее заступничества: «Мария, Мария, молись за Францию, молись за нас…»

Сегодня вечером я имел счастье видеть настоящую Францию, вечную и великую; Францию французов, а не «шутов и скоморохов».

II. (Путешествие в древность)

Почти две тысячи лет тому назад, как и сегодня, в солнечный июньский день катились спокойные волны Средиземного моря на золотистый песчаный берег невдалеке от древнеримского порта Массилия, нынешний Марсель, вызываемые теплым ветерком начала южного лета. На горизонте показался баркас, медленно приближавшийся к берегу, хотя не было заметно на нем ни паруса, ни весел. Когда он уткнулся носом в песок, из него стали выпрыгивать, кто на берег, а кто и в воду, мужчины и женщины в тех древних одеждах, которые мы видим на рисунках, изображающих сцены времен библейских. Это были еврейские эмигранты из Иудеи в тридцатых годах нашей эры.