Михаил Талалай – Горькая истина. Записки и очерки (страница 53)

После многих наших дружественных встреч и задушевных разговоров работники мадридской радиостанции просили меня сообщить читателям, что они будут очень благодарны получать отзывы слушателей об их радиопередачах, и материалы для следующих передач.

Бог им в помощь!

Писать по адресу:

Radio — Macirid

Secciôn Rusa;

Madrid — Espana

Испания

I

Через переднее стекло автомобиля, несущегося по отличной асфальтированной дороге на юге Франции, начинают синеть вдали контуры Пиренейских гор. В наше смутное время войн и революций, наши судьбы и сама наша жизнь зависят в какой-то степени от естественных рубежей, от гор и от рек, на которых в предстоящем третьем мировом конфликте генеральные штабы воюющих сторон намереваются создать свои линии обороны. Горный кряж Пиренейский невольно привлекал мое внимание именно с точки зрения возможности задержки на нем наступления предполагаемого противника, движущегося с востока Европы. Дорога через Пиренеи то вьется по склонам гор, то проходит туннелями, то мчится виадуками среди скал и ущелий. С чувством удовлетворения я констатировал, что в случае разрушения дороги взрывами динамита, продвижение моторизованных и бронированных частей предполагаемого противника станет абсолютно невозможным и лишь многострадальной пехоте без всякого тяжелого вооружения пришлось бы своей кровью пробивать путь по еще может быть неразрушенным горным тропам.

Но вот и испанская граница. Французские жандармы проверяют паспорта, таможенные чиновники задают традиционные вопросы и уже мы подъезжаем к полицейскому посту так называемого фашистского государства, о котором мы вовсе не имеем никакого понятия. Правда, мы слышали официальную версию о «черной реакции, деспотизме и диктатуре», которую нам преподносит ежедневно официальная демократическая печать стран-победительниц, от крайне левых до крайне правых ее органов, если только можно считать за крайне правых тех, кто до последней войны был в центре и очутился ныне на правом фланге, после последовавшей расправы с довоенными правыми под предлогом коллаборации с противником, а значит и измены. Признаться, я с некоторой долей опаски, такова уже сила пропагандного долбления, подал мой паспорт испанскому военному с гербом Фалангистской партии, нашитым на рукаве. Прочитав с удивлением мою фамилию, он спросил:

— Белый русский кабальеро?

— Совсем белый (бланкиссимо), синьор, — отвечаю, улыбаясь.

— Очень хорошо, очень хорошо, — симпатичным тоном сказал он мне, — милости просим в нашу страну. — Встал и дружески положил мне руку на плечо, возвращая мне паспорт со вложенным в него печатным бланком для прописки в ближайшей гостинице, где я остановлюсь на ночь.

— Что у вас за багаж, сеньор? — спросил подошедший таможенник.

— Мы путешествуем в качестве туристов, — отвечал я, — и кроме персональных вещей у нас ничего нет.

— Очень хорошо. Пожалуйста, можете ехать, счастливого пути, — провожал нас таможенник, вежливо улыбаясь…

Вот тебе и граница тоталитарного государства! Тут вспомнилась мне, кстати, и довоенная итальянская фашистская граница, которую мне неоднократно случалось проезжать при подобных же «строгих» формальностях. Представил я себе границу «самого свободного государства в мире», где советские пограничники встречают иностранного посетителя. Думается мне, всё вывернули бы наизнанку, ища крамолы капиталистического соглядатая, может быть бы и раздели, и прощупали, и нашли бы, в конце концов, всякие страшные предметы, например, фотографический аппарат, книги, газеты… Я даже слегка покосился на мой фотоаппарат и на русские газеты, лежащие рядом со мной на сидении, которыми никто вовсе даже не поинтересовался.

Разговаривая с полицейскими и таможенниками, я заметил в их помещениях портреты генерала Франко, уже сильно постаревшего за последние десять лет, а снаружи — мраморную доску с высеченными на ней последним сообщением ставки главнокомандующего, извещавшим о победоносном конце гражданской войны. Мне сразу же пришла мысль: не лучше ли было бы снять эту доску, для более тесного примирения испанцев между собой, бывших белых и красных. Чем скорее изгнать из памяти такое разделение, тем лучше… Аррива Эспанья! Испания выше всего, ни белая, ни красная. Ведь если она и была тогда белой, то только потому, что бы она не стала красной…

Ход автомобиля приходится сильно замедлить, дорога не как французская. Здесь в Испании то дыры, то колеи, то ухабины… На некоторых домах еще видны следы разрушения и пуль, напоминающих об отбушевавшей гражданской войне. Было еще раннее утро. Мы проезжали через деревни, на площадях которых живописно расположились рынки с многочисленными продуктами, в особенности фруктами и цветами, бросающимися в глаза своими яркими красками. Типичные деревни южных латинских стран Франции и Италии, с узкими улицами, с толстенными тенистыми деревьями на площадях, жаром и пылью, шумной толпой, мулами и ослами в упряжках, имеющих тенденцию шарахаться от проезжающего автомобиля, и неизбежной толпой лихих мальчишек, так и лезущих к вам под колеса.

Барселона — большой портовый приморский город. Как и повсюду в нашей старой Европе имеется и старинный город с узкими полутемными средневековыми улицами, по которым хаживал еще Христофор Колумб, и новый европейский город с широким бульварами, площадями, мчащимся потоком автомобилей автобусов, трамваев вдоль тротуаров с нарядной толпой среди прекрасных магазинов кафе, кинематографов, разыгрывая шумную какофонию всякого большого современного города.

В гостинице я оставил мой паспорт для прописки и спросил почтовую марку для заграничного письма.

— У меня есть марка только в одну песету, синьор, — сказал мне консьерж, — хотя для письма нужно лишь в 75 сентавос.

— Все равно, — сказал я, — давайте в одну песету.

— 25 сентавос будут для генерала Франко, — заметил консьерж, ехидно улыбаясь.

— Ничего, я с удовольствием для генерала Франко, — сказал я.

— Да, но вы знаете, сеньор, какой у нас режим, за всякое неугодное слово полиция хватает за шиворот и сажает в лагеря; настоящая диктатура — никакой критики. И всюду шпионы и доносчики!

— Слушайте, синьор, — сказал я ему, — как же это вы мне так говорите, а вдруг я на вас донесу?

— Что вы, сеньор! — нисколько не смутившись, отвечал мне любитель свободы. — Вы никогда этого не сделаете.

— Почему?

— У вас симпатичное лицо, сеньор.

Я посмотрел на него, вспомнил «страну нашу родную, где так привольно дышит человек», и стал дико хохотать.

Испанец разинул рот и с испугом смотрел на меня — уж не спятил ли сей иностранный сеньор?

Выйдя побродить по городу, я вскоре заметил расклеенные на стенах огромные афиши, в красках стилизованно изображающие черных быков, тореадоров в золоченных костюмах Фигаро из «Севильского цирюльника» и жгучих красавиц-испанок в национальных костюмах с характерными высокими гребнями в волосах, в кружевных мантильях и ярких шалях с цветами. Я поспешил, конечно, взять билет на ближайшую корриду или, как у нас говорится, бой быков. Я бы сказал вернее не «бой быков», ибо быки, как известно, между собой вовсе и не думают биться, а «убой быков», так как целая свора специально натренированных двуногих наших собратий затравливают, замучивают и, наконец, убивают одинокого быка, давая спектакль доблести и крови на подобие зрелища древнеримского побоища гладиаторов.

Человек всегда был и остается падок до крови. В одних странах, с полной безопасностью для вашей драгоценной особы, можно себе доставлять величайшее удовольствие при соблюдении полной тайны, пускать пулю в затылок себе подобным существам; в других доблестно рискуя ежеминутно своей жизнью, публично выходить на поединок с могучим быком; в третьих, «более культурных», с нездоровым любопытством смаковать в газетах обстоятельства совершения гнуснейших убийств.

Как и большинство человеческих деяний, бой быков основан на обмане. Голодный бык, уже разъяренный насильственным заключением в темноте, выскакивает на залитую ослепительным солнцем арену и, разумеется, кидается на первого встречного из людской своры актеров этого зрелища и несется на него во всю прыть; тот кидается за деревянный барьер, а бык бросается на следующего подвернувшегося и вновь, конечно, без всякого успеха. Затем ему подвертывается конный человек с копьем — опустив голову со страшными рогами, бык летит к лошади с целью распороть ей живот, а в это время всадник всаживает ему в шею острие своего копья, что никак уже не действует умиротворяюще на уже обозленное животное. К счастью, на лошадь теперь надевается стеганная ватой попона, отчего любителям сильных ощущений остается только разочароваться: ни распоротых лошадиных брюх, ни волочащихся по земле кишок, заплетающихся в ногах их владелицы, ни подбирания их с земли, засовывания обратно и «зашивания» мелкими колышками увидеть больше нельзя. Я был очень, по правде, доволен, что удалось избегнуть этого отвратительного зрелища.

Сила быка такова, и я это сам видел, что он «поднимает на рога» и лошадь, и всадника, что, разумеется, требует с его стороны страшного физического усилия. Но чтобы прыть в нем, сохрани Бог, не проходила, его заманивает на себя очередной мучитель и, надо сказать, с необычайной ловкостью и жутким бесстрашием, всаживает в шею несущегося на него быка короткие дротики, которые, болтаясь в рваном мясе, причиняют невероятную боль несчастному животному. Иногда, для большей эффективности мучения, около острия дротика воспламеняется особое горючее вещество. После неоднократных повторений этого эксперимента, бык, дошедший до пароксизма ярости, начинает бросаться во все стороны без разбора. Дыхание спирается у него в груди, и он заметно начинает терять силы. В этот вот момент наступает его поединок с матадором, то есть с человеком со шпагой в одной руке и красным полотнищем в другой.