Михаил Талалай – Горькая истина. Записки и очерки (страница 21)
В июле 1919 года Северо-западная армия генерал Юденича с боем отступала из-под Красного Села и Гатчины. Собственно, это не была еще Северо-западная армия, а отдельный корпус Северо-западной армии. Генерал Юденич был еще в Финляндии, а отдельным корпусом командовал полковник Родзянко[104], произведенный в генералы.
Первое наступление на Петроград не могло иметь успеха — наступало 3000 человек на фронте от Пскова до Финского залива. Продовольствие, снаряжение, оружие и деньги добывали у красных. От «союзников» помощи еще не было.
В тылу была эстонская граница.
Отступая, командование располагало части по реке Луге, дабы удерживать за собой несколько уездов Петроградской и Псковской губерний, переформироваться, пополнить свои ряды, получить обмундирование и снаряжение от «союзников», перейти затем в наступление и, действуя сообща с Эстонской армией и английским флотом, занять Петроград.
Я пришел со взводом в д. Большие Клены, Ямбургского уезда, Петроградской губернии; деревня стоит на крутом берегу Луги. Эта река замечательно красива. Она течет среди высоких берегов, покрытых лесом, который отражается в глубоких и тихих водах реки. Местами дно меняется, и вода шумными струями несется по каменистому дну, а потом вновь превращается как бы в длинное озеро с высокими лесными берегами.
Жители прибрежных деревень плавают по Луге на узких и длинных лодках, управляя ими одним веслом, гребя в глубоких местах реки, а на порогах опираясь веслом о дно, проявляя при этом большую ловкость, чтобы лодку не закрутило течением и не разбило бы о камни.
Таким способом крестьяне доставляют свои продукты на базар в Ямбург, а теперь этим водным путем доставляют туда и наших раненых.
Деревня Большие Клены состоит из многих весьма зажиточных дворов.
Я выбрал себе лучший дом, принадлежащий богатому крестьянину Хозяйчикову. Не могу назвать этот дом избой — он состоит из нескольких комнат, причем имеется гостиная с комодами, с мягкой мебелью, геранями, кисейными занавесками, а на чистейшем, крашенном масляной краской полу, покрытым наискось разноцветным половиком, лежит медвежья шкура. На стенах висят картины и фотографии.
Пока мои солдаты устраивались на сеновале, я стал машинально рассматривать фотографии в рамках. На меня смотрят крепкие мужики и бабы; какая-то группа не то охотников, не то лесных сторожей; солдат в форме мирного времени. Присматриваюсь и вижу на мундире наш полковой знак. Спрашиваю:
— Скажите, хозяйка, кто это тут на фотографии?
— Этот? Да это мой сын.
— А где он сейчас?
— Дa в поле работает; он больной грудью, его и не трогают.
— А я бы хотел его повидать, скажите, хозяйка, чтобы он ко мне пришел.
Вечером приводит ко мне хозяйка сына. Высокий, рыжий крестьянин, болезненного вида, очень худой.
— Вы в Лейб-Гвардии Московском полку служили? — говорю ему я.
— Так точно, господин прапорщик.
— И я тоже вот уже в конце войны вышел в Запасный батальон Лейб-Гвардии Московского полка. А нет ли у Вас полкового знака?
— Как же, господин прапорщик, подождите немного, сейчас поищу, далеко я его запрятал.
Через несколько минут он вернулся, подошел ко мне, стал смирно и сказал, подавая знак:
— Ваше Высокоблагородие, разрешите мне, старому солдату, преподнести вам наш полковой знак.
Мы обнялись с ним, расцеловались. Он сбегал за ножницами, прорезал дырку в моей гимнастерке и сам прикрепил мне наш полковой знак.
Вскоре попросил меня в баню, я выпарил вшей и одел смену чистого белья, которую мне принес старший унтер-офицер Хозяйчиков.
После бани старики Хозяйчиковы просили меня прийти к ним ужинать, и потчевали меня чудными щами и великолепным крестьянским пирогом.
Сейчас, в Париже храню я этот знак — дорогой мне солдатский подарок, и верю, что настанет время и я вновь принесу его на Родную Землю.
Полковой знак Лейб-Гвардии Московского полка
С тех пор прошло 20 лет. Остатки «военщины» в повседневной тяжелой борьбе за существование не забыли и Свято чтят память и традиции своих славных полков. А республиканско-демократические главари, бесславно провалившиеся в 1917 году, и предавшие Россию большевикам на уничтожение продолжают в своей русско-еврейской газете травить тех русских эмигрантов, которые в 25-летней борьбе старались вырвать свое Отечество из когтей III интернационала и спасли пред лицом всего мира честь России[105].
Леонид Кутуков, 12 февраля 1937 г., Париж
Из воспоминаний А. Г. Земеля[106]
…Вот оба, Рауш и Блажис, на предложение офицерам «разойтись» (куда? когда? в каком виде?) предложили не «разбегаться», а, составив маленькие группы, перейти в Гренадерские казармы, где было «еще тихо». Не знаю теперь, перебрался ли кто-нибудь из нас одиночным порядком, и куда, но вот наша небольшая партия (не помню, кто руководил, Блажис или же Рауш, скорее, что Блажис) из нескольких офицеров и десятка верных солдат, с винтовками вышла на Сампсониевский проспект, опустились к Малой Невке и предполагали перейти Гренадерский мост у Ботанического сада (за названия «местных предметов» не отвечаю, — может быть и ошибаюсь, но мост был, и по нему следовало перебираться[107]). На мосту «маячили» какие-то темные (на фоне зимнего пейзажа) фигуры. Опытный в делах «поисков» (разведывательных операций) руководитель группы отрядил двух нижних чинов с винтовками на мост с поручением, если мост занят красной гвардией (патрулем рабочих) и их не пропустят (задержат), то дать выстрелом сигнал, как-бы «случайно» разрядив в воздух заряженную винтовку.
Остались ждать. Видно было, как на мосту «наши» вступили как бы в спор с черными фигурами на мосту. Вскоре и «случайный» выстрел последовал. Оставалось переходить через Малую Невку по льду. Опять же распоряжением Блажиса винтовки были брошены, так как, мол, если надо будет, то у гренадер получим. Тут-то, одиночным уже порядком, так сказать «цепью» глазной связи перешли лед, Ботанический сад и подошли мы, немногие, к Гренадерским казармам. Там было совершенно тихо, спокойно, да и со стороны «наших казарм» не было слышно ни выстрелов, ни вообще звуков смятения, криков… Гренадерские казармы, помню, поразили меня своим «величием», то ли чувствовались старые, вековые казармы, не кирпичной кладки, как наши, а серые, каменные, как и подобало бы двухсотлетнему полку[108]…
Переход наш по льду совершился беспрепятственно: выстрелов по нам, одиночным, со стороны моста не последовало. Влево от ворот, немного отступя, находилось офицерское Собрание Лейб-Гвардии Гренадерского полка. Встретили нас там очень радушно, так как слухи о стрельбе в районе наших казарм достигли и гренадер, но вот чувствовалось и у них «безначалие». Капитан Блажис (мне кажется, что это был он «водитель» группы нашей) ушел устраивать нижних чинов, чтобы не болтались зря в чужом расположении, а были бы пристроены…
Нами занялся, по гвардейской привычке, лейб-гренадер, пору чик князь Мадатов, старый приятель наш, не одну ночь проведший недавно еще в нашем Собрании у стола со «Chemin de fer»[109]. Повторяю, у гренадер всё было спокойно. В Собрании «пребывали» офицеры, старые лейб-гренадеры (то есть, кадровые) расхаживали, позванивая своим аксельбантом («Екатеринкой» именуемым), и никак не верилось в серьезность положения. Странным образом, мы — раздевшись в «Vestiaire»[110], передней что ли — оставили там и наше походное снаряжение (ремни) и шашки, револьверы, и бинокли даже, у кого были… Совершенно непонятная оплошность: ведь вот сейчас только пришли из-под пуль на собственном казарменном дворе, раненый Шабунин умирал в госпитале, а тут такое «nonchalance»[111], но мы были «в гостях» и надо было следовать обычаям гостеприимного дома лейб-гренадер.
Подкрепились обедом, или, вернее, чем Бог послал, или что гренадеры сервировали. Погода установилась хорошая, прояснилось; «повеяло весной». От лейб-гренадер, как и от нас очевидно, городские караулы также были высланы, но связь с ними (телефонная) не была прервана, за исключением одного, подвергнувшегося нападению толпы. Между прочим, как сейчас хорошо помню, как во время нашего импровизированного завтрака в офицерском Собрании лейб-гренадер появился один из «ихних» капитанов и заявил, вернее объявил, во всеуслышание, что Лейб-Гвардии Гренадерского полка поручик Советов, правда раненый, находится в больнице, но что жизнь его вне опасности… Это так и оказалось, так как теперешний «владыка Савва» в Париже[112] — это, кажется, и есть упоминаемый поручик Советов, мой бывший соученик (но параллельного класса) по Гимназии Императора Александра Первого, — пребывающий, я надеюсь, в добром здравии. А пристрастие к религиозности и мистике он, помнится, проявлял еще в ученические годы. И это сообщение, и вся обстановка старого офицерского Собрания, всё действовало как-то успокаивающе…
Вдруг, совершенно неожиданно, появился дежурный по Лейб-Гвардии Запасному батальону офицер и заявил, что «из округа» приказано «прекратить сопротивление» и просит господ офицеров разойтись. Было что-то непонятное, поднялся переполох, так как, собственно, «никто никому не сопротивлялся», всё было тихо, в идиллической обстановке вышеописанной. Очевидно, это свое заявление ему, дежурному, пришлось делать не впервые, так как на последовавшие недоуменные вопросы он нервно отвечал, что ничего сам не знает, сам не понимает, но вот… приказано, и шабаш!