Михаил Талалай – Горькая истина. Записки и очерки (страница 23)

Теперь, решив активно бороться с большевиками, я чувствую большую радость и как бы освобождение от гнета, т. е. сознания, что и я виноват в общем несчастье, помогая своей пассивностью кровавой работе большевиков.

Я могу спокойно надеть теперь на фуражку пятиконечную, жидовскую звезду с серпом и молотом, если понадобится для достижения моей цели. Я больше не мучаюсь, моя совесть спокойна, и я исполняю мой долг перед Родиной.

12 марта 1919 г.

На улице случайно встретил товарища по гимназии Матвеева. Он был подпоручиком в артиллерии, а теперь служит у большевиков десятником по укреплению Карельского перешейка против Финляндских белогвардейцев.

Приглашал меня приехать к нему на место работ в деревню К.[120] по Ириновской железной дороге (узкоколейка). Надо будет с ним поговорить; не удастся ли мне достать планы их работы.

15 марта 1919 г.

Ездил к Матвееву, но ничего еще не достал. Но я уже переговорил с ним, и он обещал известить меня, чтобы я вновь приехал, как только уедет комиссар…

Там красивое дачное место, два озера, снег начинает уже стаивать, живут они в реквизированной даче. Настроены злобно против большевиков.

Но жизнь в деревне спокойная, весенняя погода, природа заставляют забывать завоевания революции. Не то, что в городе, где каждый камень говорит о былом величии, а каждая встречная красноармейская морда в серой шинели напоминает пережитые унижения и позор.

22 марта.

Вчера был у Матвеева. Когда я приехал на станцию «Всеволожское», то меня уже ждал красноармеец с лошадью, чтобы доставить на дачу к Матвееву. Встретили меня отлично.

После завтрака подали тарантас, и Матвеев повез меня осматривать окопы. Это оказались ямы, наполненные водой, обваливающиеся, вырытые в желтой глине, и «брустверы» этих «окопов» были видны на огромном расстоянии.

Все «десятники» (офицеры) улыбались, показывая сами свои произведения, причем казалось, будто бы я приехал делать ревизию, присланный от какого-нибудь центрального большевицкого военного учреждения.

Вечером я снял на кальку самые подробные чертежи окопов и укреплений и затем, на казенной лошади, в сопровождении красноармейца, увез все секреты обороны Петрограда со стороны Финляндии.

В то же время на предполагаемых «позициях» мне удалось оговориться с местными крестьянами относительно моего предполагаемого бегства в Финляндию. Они обещали мне полное содействие, так как сами уже по-видимому, вполне достаточно успели вкусить прелестей рабоче-крестьянского правительства.

24 марта.

Все чертежи передал Владимиру Александровичу для передачи куда следует.

27 марта.

Заходил сегодня к полковнику Ризникову[121]. Он служит архивариусом в одном советском учреждении, что дает ему возможность собирать в специальном помещении архивы гвардейских полков.

Как-то на днях я был у него и при мне были доставлены 9 огромных, незаконченных ящиков с архивами нашего полка.

Я представлялся полковнику Ризникову, как временно командующему полком в мае 1917 года во время моей поездки на фронт, а потому я и доложил ему сегодня, что начал работу в тайной организации в пользу белых, обещал держать его в курсе дальнейших моих действий.

Он сообщил мне сведения о некоторых наших офицерах, находящихся в Северной армии генерала Миллера и отправившихся на Юг к генералу Деникину.

Он сам содействовал их отправке. Когда он узнал от меня, что я начал работать в организации[122], он сказал мне: «Ну вот вы никуда не ездили, а всё равно, что на фронте».

31 марта.

Мой отец знал, конечно, всё, что я делал эти дни, и всецело одобрял мои поступки, уговаривая всё же быть как можно осторожнее и не увлекаться, чтобы не наделать оплошностей. При этом он сказал, что мы оба рискуем попасть в чрезвычайку и, в случае допроса порознь, я должен твердо помнить, что он ничего не видал, даже если мне скажут «ваш отец нам во всем признался».

Как же он ненавидит их! Зная, что я рискую ежеминутно жизнью всей нашей семьи, он просит быть только осторожнее и ни разу даже не намекает, чтобы я бросил заниматься «шпионством». А ведь всего 4-е месяца тому назад он пережил мой арест за контрреволюцию, и я помню его побелевшее лицо, когда поздно вечером комиссар с шестью красноармейцами пришли меня арестовывать.

Со мной же происходит что-то странное и, даже, будто бы необъяснимое. Вместо того, чтобы опасаться возможного внезапного ареста чрезвычайки, расстрела, я чувствую, наоборот, что приобрел, наконец, душевный покой, даже весна кажется лучше, радостнее, светлее.

Иду я по Литейному проспекту; солнце светит ярко, весело, снег только что стаял, улица кажется такой чистой, хочется бегать и прыгать от удовольствия. А главное солнце не было таким новым давно, таким ярким. И свет его отражается в моей душе и согревает ее надеждой.

2 апреля.

Владимир Александрович свел меня на Жуковскую улицу в дом с надписью «Союз Китайских Граждан» и представил меня главному из Петроградской белой контрразведки Илье Романовичу Курцу. (Во время знаменитой поездки Эдуара Эррио[123] в Советскую Россию в 1933 году его сопровождал один из директоров интуриста — этот самый Илья Романович Курц[124]).

У него квартира с отдельным ходом на улицу, так что очень удобно к нему ходить. Сам он француз (эльзасец[125]), но давно живет в России и во время войны был начальником контрразведки одной из русских армий.

На его выцветшем френче были заметны следы споротых чиновничьих погон.

Трогательно и жутко, что секретарем у него работает его собственная дочь, девочка лет тринадцати, пишущая на машинке[126]. Это так необычайно в эти страшные дни, когда только и слышно, что про аресты и расстрелы. (В конце 20-х годов она приезжала в Париж и была выслана из Франции, по-видимому за деятельность в пользу Коминтерна).

Он отнесся ко мне очень хорошо, повторил, чтобы я действовал в Литейном районе, имел бы знакомства в красной армии и т. д.

Он сказал мне, между прочим, что он монархист, но что в данный момент это неважно: сейчас люди самым различных убеждений объединены под одним общим лозунгом: «Долой большевиков».

По правде сказать, его заявление о монархических убеждениях меня неприятно поразили, т. к. я забыл даже о монархии и монархистах, так легко дезертировавших в самое страшное время для России и бросивших нас, верноподданных, на произвол судьбы. Но мне кажется, что коммунистическое бедствие так ужасно, что пред лицом его ужасов замолкают все политические разногласия среди русских людей[127]. Так бледнеют перед ужасной действительностью и стушевываются какие-то «партии», «фракции» и т. д. К чему они, когда большевизм голодом и свинцом одинаково уничтожает всех, кто осмеливается мыслить не так, как «они»?

Как я завидую белым, которые на свободе могут внепартийно объединиться во имя освобождения России. А их армии победоносно наступают на всех фронтах.

Население Петрограда голодное, холодное, оборванное, гонимое, потерявшее голову от всех происходящих ужасов встретило бы с восторгом освободителей, кто бы это ни были: русские, союзники, немцы ли, чернокожие[128], китайцы, японцы — только бы избавили от большевицкого кошмара.

Но больше всего есть основание ждать прихода «союзников»: ведь Россия около трех лет воевала бок о бок с ними за общее дело. Неужели же они бросят в несчастье гибнущую Россию, не раз спасавшую их ценой собственных поражений?[129]

Я доложил Илье Романовичу, что мой переход Финляндской границы вполне налажен и что, в случае надобности, он может на меня рассчитывать. На это он мне сказал, что по ту сторону границы «наши» тоже налаживают организацию перехода, а что в данное время финны плохо обращаются с русскими и дальше Териок не пускают, и были даже случаи, что высылали назад на границу, где красные и расстреливали их на глазах у финской пограничной стражи[130].

Во время нашего свидания, Илья Романович познакомил меня с англичанином, именующим себя то Александром Владимировичем, то Алексеем Ивановичем, то Владимиром Михайловичем и т. д. (Фамилия этого англичанина Дюкс, сейчас, в 1937 г., он проживает в Париже)[131].

Этот англичанин был самым главным в контрразведке и выше Ильи Романовича. Он уже несколько раз переходил финляндскую границу, а потому я смотрел на него с жутким уважением, если можно так сказать… Он носит синие очки, одет в форму почтово-телеграфного чиновника, в косоворотке и в соответствующей форменной фуражке[132].

В виду моих частых поездок на Финляндскую границу они предложили мне деньги на необходимые расходы, но я отказался, т. к. отец мой имеет возможность доставать нам хлеб в нужном количестве[133]. Да и из деревни, куда мы вывезли мою мать с остальными моими братьями и сестрами, нам удалось наладить наше снабжение благодаря моей няне, происходившей из этой деревни.

Она теперь «школьная работница», т. е. в переводе на обыкновенный язык сторожиха при школе, что дает ей возможность помогать моей матери своим высоким положением. (Она умерла через несколько лет, и ее хоронили с музыкой)[134].

19 апреля.

До меня дошли слухи, что комбед нашего дома до меня добирается. Его очень возмущает, что я не защищаю советскую власть, хотя я офицер и могу принести пользу их коммунизму, поехав на фронт в красную армию.

С ними шутить не приходится, т. к. председательствует у них очень заслуженный товарищ-слесарь: в начале 1918 года из-под ворот нашего дома он палил из винтовки в манифестацию мирных людей, протестовавших против разгона большевиками Учредительного Собрания. Сейчас он занимает должность следователя по особо важным делам при ЧК.