Михаил Талалай – Бриллианты и булыжники (страница 99)
Новая газета «Русское воскресение» удаляет художественной литературе очень, даже, быть может, слишком для газеты много, внимания. Несмотря на еще «юношеский возраст» этого издания, оно сумело привлечь на свои страницы значительное количество известных в зарубежье литературных имен. Среди них есть и новые в этой области, например, В. Рудинский, работавший до того только в области публицистики. Но, несмотря на это, и здесь мы наблюдаем проявления того же процесса, который мы не можем назвать иначе, как
Ведь подобная теософическая фантастика, хотя бы и снабженная некоторыми «научными» примечаниями, диаметрально противоположна глубоко христианской мистике русского народа, не умершей в его душе и доныне. Нам чрезвычайно приятно, что В. Рудинский вступил в область художественной литературы, но от души пожелаем ему отпереть свой чемодан и достать из него совершенно реальных красных дьяволов на нашей родине, и выкинуть в мусорный ящик все авантюры европейских чертей в парижском метро.
Итак, картина как будто печальная. Оскудение. Регресс. Ветвь свободной зарубежной русской литературы засыхает. Но так ли это? Вглядимся глубже. Ведь смог же эмигрант второго поколения, Е. Яконовский, покинувший Россию еще кадетом и почти не знающий ее, всё же написать «Солнце задворок» и «Небесные фонарики», рассекая чисто русские психологические темы в столь же русской направленности и лишь развертывая фабулы в обстановке эмиграции. Смог же И. Сургучев, покинувший Россию в 1920 году, связать современность ее жизни с обстановкой парижского кафе «Ротонда». Мастерски, умело, внутренне (как, например, в «Черной тетради»), а не механически. Следовательно, не так уж страшен черт, и, быть может, на действительно засыхавшей до прилива второй волны эмиграции ветви мы наблюдаем свежие побеги, привитые соками родной почвы. А ведь именно этих-то живительных соков и требует от писателей зарубежья его рассеянный по всему миру читатель. Мы слышим отовсюду жалобы, общий смысл которых таков: печататься негде, потому что изданий мало и все они влачат нищенское существование, т. к. читатель индифферентен и не хочет покупать их. Формально это так. Но кто же виноват в этом? Читатель, который не хочет анатомировать мертвецов, а требует живого, родного и близкого ему человека, или писатель, который его угощает мертвечиной под всевозможными соусами? Русская поэзия давно уже ответила на этот вопрос строками «Мертвый в гробе мирно спи, жизнью пользуйся живущий».
Могут возразить: пользоваться-то нечем и нечему радоваться. Так вот, первая задача русского свободного писателя именно найти, показать и повлечь в эту радость читателя, в светлую радость Веры, Надежды и Любви.
Бывают литературные произведения, которые читатель после нескольких страниц откладывает в сторону не потому, что они написаны антихудожественно, бледно или слабо, но как раз в силу обратного: потому, что они написаны потрясающе сильно, смелыми, решительными мазками, потому, что правда в них безжалостно обнажена, потому, что они действительно до глубин души волнуют читателя. Так в юности было у меня с чтением «Братьев Карамазовых». Так теперь происходит с чтением идущего в «Гранях» романа Джорджа Орвелл «1984». Я читал его в несколько приемов, внутренне раздваиваясь: одна половина меня требовала дальнейшего чтения, другая выкликала: «Довольно! Это слишком ужасно».
Глубокий и талантливый Джордж Орвелл рисует в своем романе рядового человека, личность в обстановке завершенного, построенного коммунизма. Творческие позиции, с которых он исходит, – наша русская подсоветская современность. Резко набросанные им картины намного превосходят то, о чем мечтал Шигалев: «Каждого гения удушим в младенчестве…». Подобный акт кажется пустяком, мелким штрихом в правдивой картине Орвелла. Что там два-три десятка задушенных в год младенцев! Нет, вот когда задушены сотни миллионов, целые народы, нации, быть может, и всё население земного шара – вот тогда наступает подлинный, неоспоримый идеал социал-коммунизма. Страшно читать Джорджа Орвелла… Но нужно его читать тем, в ком не изжиты еще «родимые пятна советизма», и тем более тем, вряд ли многим, читателям «Граней», в руки к которым они попадают через дыры в Железном занавесе.
Однако, на читателя зарубежья последние номера этого журнала (№№ 29 и 30) производят несколько странное впечатление. Номер 29 посвящен памяти Ф. М. Достоевского. Это понятно и оспариванию не подлежит. Но он открывается перепечатками произведений великого писателя: частью первой «Записок из подполья», фантастическим рассказом «Сон смешного человека» и очерком о Пушкине. Нужно ли это? Ведь произведения Ф. М. Достоевского читатель зарубежья может легко достать в любой русской библиотеке. То же может сделать и подсоветский читатель, за исключением разве что «Бесов», хотя в советской прессе промелькнула заметка, что и они входят в выпускаемое юбилейное издание. Другого ищет читатель зарубежья на страницах наших немногих толстых журналов. Прежде всего «своих», современных, отражающих переживания наших поколений писателей, но как раз в этой области последние номера «Граней» бедноваты, по крайней мере в части беллетристики. В номере 29 только два не привлекающих особого внимания рассказа Нины Федоровой и Татьяны Кудашевой и того же уровня пьеса А. Кашина «Товарищи, Кронштадт наш». Но внимание читателя останавливает на себе окончание очерков А. Светланина «Преходящее и вечное». Дав в предыдущих номерах несколько ярких, твердо очертанных портретов изуродованных советскою жизнью людей с некоторою склонностью даже к обличительности, глубокий почвенник Светланин очень смело принял на себя разрешение труднейшей задачи – дать в критическом аспекте свой собственный автопортрет, как человека той же среды и той же эпохи. Трудно сказать, не зная его самого лично, удалось ли ему в этом случае добиться портретного сходства, но неудачей его смелую попытку назвать ни в коем случае нельзя: данные им зарисовки быта жизненны, правдивы и ценны сами по себе, ели даже и не вполне удовлетворяют требованиям реалистического портрета. Ведь так же писал и Лесков, по стезе которого уверенно идет Светланин.
Номер 30 «Граней» удивил неожиданностью. Талантливый писатель Л. Ржевский выступил в нем с переводами шведских поэтов. Я не сторонник формального разбора поэтических опусов в короткой газетной рецензии, поэтому ограничиваюсь кратким выражением своего впечатления от выбранных Л. Ржевским стихотворений шведских поэтов. Они близки русскому сердцу так же, как в свое время были ему близки рассказы-сказки Сельмы Лагерлеф и пастелевые повести норвежца Кнута Гамсуна. Быть может, дыхание севера роднит нас со Скандинавией. Доходят до сердца и интимные стихи Лидии Алексеевой. Радует помещенная в том же номере критическая статья А. Неймирока «О современной русской лирике в Советском Союзе». Этот молодой выступающий, кажется, впервые, как критик, поэт сумел преодолеть в себе тяжесть мертвого груза пресловутого наследия «серебряного века», висящую жерновом на шее большинства наших критиков поэзии. Он почувствовал даже в строках принудиловцев социалистического реализма «шуршание живых ключей под ледяным покровом», как пишет он сам. Значит, его ухо чутко, а раз так, то и слова его правдивы. Критическая статья Николая Оцупа о Шолохове оставляет меньшее впечатление: наговорено много – сказано – мало, а сказать о столь крупном писателе, как Шолохов, можно было бы и побольше.
Последние тетради «Возрождения» (№№ 53-54-55-56) несут чувство радостной надежды. В начале текущего года казалось, что пора уже петь панихиду на могиле этого самого распространенного и уважаемого в зарубежьи журнала, но, очевидно, его дорога пролегает по каким-то ухабам, то ведет к подъему, то вдруг совершенно неожиданно для читателя журнал скатывается чуть ли не в глубокий овраг, утрачивая, например, как это было в первые месяцы с. г., полностью свой беллетристический отдел. В последних четырех номерах мы видим обратное: успешный постепенный рост этого отдела, обогащение его новыми авторами и несомненное повышение литературного качества помещенных произведений. Ведущая повесть уже достаточно известной читателю зарубежья публицистки и беллетристки Лидии Норд – «Офелия». До того мы читали лишь талантливые статьи и рассказы этого автора. Теперь радостно приветствуем его первую крупную вещь. Читатель отдыхает и освежается струями ее чистой, свежей, вполне современной русской речи. Л. Норд сумела совершенно освободиться от лексической мишуры, которая уродливой коростой покрывает нередко талантливые работы прозаиков зарубежья, не находящих в себе смелости отряхнуться от дурного вкуса репьев, завезенных в эмиграцию литературными кривляками предреволюционного безвременья. Ее живопись пейзажей Царского Села совершенно свободна как от лживой изысканности бунинского приема, так и от дешевых эффектов, которыми оперируют, например, некоторые наши современники. Фон повести – среда художников периода НЭПа, их борьба с первыми нажимами социалистического реализма. Фабула с первых же глав захватывает читателя своей кажущейся нереальностью, быть может, даже призрачностью, ко вместе с тем она вполне реальна, жизненна и правдива. В ней – дух тех годов, верно уловленный автором.