Михаил Талалай – Бриллианты и булыжники (страница 92)
В отделе воспоминаний необычайно интересна статья П. Иванова «Законоучитель Императора Александра II и митрополит Филарет», рисующая яркий образ высоко образованного и глубоко проникнутого духом Христовым русского священника, и одновременно отношение к нему со стороны ханжествующих аристократов и даже подпавшего под их влияние высокого иерарха Синодальной Церкви. Приятно и интересно было прочесть правдивые и легко написанные страницы М. Георгина и С. Мацылева. Столь же приятно было видеть в разделе «Литература и искусство» новые имена, например, широко известного по другим изданиям В. Рудинского, отсутствовавшее на страницах «Возрождения» при прежнем руководстве этим ценным журналом. Будем ждать и дальнейшего расширения круга его сотрудников, расширения вне рамок узколобого политиканства.
Среди стихов западают в душу строчки Владимира Смоленского[171]:
Касаясь сокровенных глубин человеческой души, этот поэт находил свой творческий путь. Грубый реализм внешности нашей жизни – не его сфера. Хорошо и то, что он представлен в этом номере разом пятью стихотворениями, что дает читателю более полное представление о нем.
Заключительный отдел «Дела и люди», как всегда в «Возрождении», разнообразен и интересен. Кстати позволим себе немножко пополеми-зировать с П. Ковалевским, почему-то обрушившимся на статью «Печальные юбилеи», в частности на некоторые бесспорно справедливые и ни в какой мере не умаляющие величия таланта Чехова замечания о нем автора. Не ясно ли каждому то, что, проживи Антон Павлович еще 10–15 лет в добром здоровье, он дал бы, несомненно, гораздо больше русской литературе? Где же здесь умаление его таланта, в чем обвиняет П. Ковалевский автора статьи? Обсуждение любой проблемы с разных точек зрения, конечно, всегда ценно, но эти точки зрения должны быть в какой-то мере обоснованы, чем П. Ковалевский пренебрегает.
По дошедшим до нас сведениям, журнал «Возрождение» с будущего года переходит на ежемесячный выпуск. Это очень ценно для читателя. Двухмесячные перерывы в чтении крупных вещей обесценивают их самих, с одной стороны, и лишают читателя полноты впечатления.
Декабрьская тетрадь «Возрождения» как бы подводит итоги истекшего, довольно сложного в жизни журнала, года. В ней заканчиваются две наиболее крупные и по размерам и по литературному значению повести: «Солнце задворок» Е. Яконовского и «Последний барин» Б. Ширяева, что позволяет и читателю полнее проанализировать и высказать о них свое мнение. Оба автора заключают свои произведения смертью их «героев», но освещение, которое дал каждый из них этой трагической для человека неизбежности, ярко характеризует индивидуальные особенности одного и другого. Психолог Е. Яконовский последовательно провел своего «героя» по всем ступеням жертвенности, внимательно исследовал и показал читателю каждую из этих ступеней и, возведя на высшую из доступных в земной жизни – на жертвенник смертного подвига, обсек на нем исследованную им жизнь. Почвенник Б. Ширяев тот же акт физической смерти представил не драмой, но естественным и даже желанным
В. Рудинский, которого мы знали до сих пор лишь как публициста, продебютировал в беллетристике рассказом «Любовь мертвеца», развернутым им в современности, но выдержанным в стиле романтики начала прошлого века. Надир-Бек также дал приятный по колориту небольшой этюд «Каленька», набросанный в спокойном, ровном ритме жанра семейных хроник. Рядом с этими рассказами нужно поставить и охотничьи воспоминания кн. Искандера, насыщенные искренней любовью к животным и русской природе. Мы, живя поневоле в гаме и сутолоке своего века, отдыхаем при чтении таких вещей. Они нужны нам, и честь тому журналу и тем авторам, которые облегчают ими наши нерадостные дни.
А. Александрович[172] возобновил в номере 36 прерванные и всегда интересные «Записки певца». На этот раз он воскрешает в нашей памяти образ «властителя дум» нашего детства – знаменитого клоуна-дрессировщика Анатолия Дурова.
Стихи Н. Туроверова и Ю. Трубецкого поставлены на смежных страницах и невольно напрашивается сравнение этих поэтов. Как близки русской душе абсолютно лишенные надуманности и претенциозности строки самобытного казака, первого из них, как легко достигают они наших сердец и… с какими, нередко тщетными, потугами и ухищрениями стремится к тому же второй поэт.
Литературно-критический отдел на этот раз несколько однообразен. Бунин, Чехов, Шмелев, Гречанинов – одни только юбилеи. Хочется слышать и читать о живых, живущих и борящихся. Но этот пробел заполняет раздел «Дела и люди». Он полон современности. Каждая из помещенных в нем статей глубоко актуальна, своевременна и идейно заострена.
Первая тетрадь текущего года посвящена двухсотлетнему юбилею Московского университета. Она открывается статьей В. Маклакова, озаглавленной «Университет и Толстой». Читатель несколько удивлен, так как помнит, что Л. Н. Толстой учился не в Московском, а в Казанском университете, да и то недолго. Он, конечно, с интересом вчитывается в эту статью, надеясь найти в ней нечто совершенно для него новое, но, к своему разочарованию, ничего нового в ней не находит. Семнадцать страниц статьи дают пересказ давно уже известного о Л. Н. Толстом вообще, и ни слова не говорят ни об его связи с Московским университетом, ни о самом Московском университете. Очевидно, шампанское, выпитое автором этой статьи за столом советского полпреда Богомолова при поздравлении его с победой и укреплением советской власти, расслабляюще подействовало на его память. Вторая статья о Московском университете профессора В. Н. Сперанского содержит много фактического материала и приходится пожалеть, что редакция уделила слишком мало места этому автору, или он сам пожелал быть излишне кратким.
На первом месте литературного отдела стоит рассказ И. Сургучева «Черная тетрадь», вернее его начало. Тепло, искренно и правдиво умеет писать И. Сургучев. Те, кто знают город, о котором он пишет, подтвердят это. Столь ясно и любовно повествует о нем автор. Нежно и проникновенно рассказывает он и о мгновенно возникшей любви, зажегшей светлым огнем два юных сердца. И. Сургучев умеет «любить любовь» и радоваться юности сквозь призму прожитой жизни. Это большой дар, превращающий его «Черную тетрадь» в чистую, светлую запись давно пережитого, невозвратно ушедшего.
Б. Ширяев, закончивший в декабрьском номере «Возрождения» повесть «Последний барин», начинает с нового года ее продолжение – «Ваньку Вьюгу». Тот же пейзаж, но освещенный с другой стороны, в ином аспекте. «Последний барин» – лебединая песнь угасающего поместного дворянства. Персонажи «Ваньки Вьюги» – крестьяне и главные действующие лица, в конфликте между которыми, видимо, строится повесть – конокрад и урядник. Большая смелость со стороны автора выдвинуть в герои урядника. Насколько помнится, это первый случай в русской литературе. И как бы заплевала автора, осмелившегося выдвинуть такого героя, критика XIX века! А теперь, среди нас, русских политических эмигрантов? Вероятно, и теперь найдутся желающие плюнуть в этого незаметного труженика, охранявшего их безопасность, но, думается, что пережитое все-таки кое-кого кое-чему научило и читатель оценит литературный образ, любовно и четко вырисованный Б. Ширяевым уже в первых главах повести.
«Тяжела ты, жизнь урядника Российской Империи! Один на всю волость, а в волости без малого двадцать тысяч человек… В грязь, в дождь, в метель гоняй по волости. А какое тебе от казны жалование? Поменьше того, что сидельцы у купцов в лавках получают. А они в тепле и работа чистая…» – рассказывает о себе герой повести Б. Ширяева, верно зарисованный им подлинный, незаметный герой, которого современное ему русское общество не умело увидеть, не умело оценить, и превратило в пугало охранявшего покой и благосостояние труженика.
Как всегда, ярок и правдив очерк А. В. Тырковой-Вильямс из серии «Тени минувшего». На этот раз она рассказывает о своих встречах с «властителями дум» русской интеллигенции предреволюционного периода. «Я пишу не критику», – предупреждает она читателя, – «я только восстанавливаю некоторые особенности литературного быта и духа того времени». Это обещание она честно выполняет. Перед читателем проходит «напоминающий полотера» Горький в дни его молодости, исчезает и снова появляется уже во всей своей славе певца революции, скупая за гроши драгоценный фарфор у ввергнутых в нищету своих поклонников, голодных, гонимых стариков.