Михаил Талалай – Бриллианты и булыжники (страница 71)
Страшной, безносой ведьмой обернулась к нему «Прекрасная Дама» его юности, которой он пропел и свою последнюю песню, роковую поэму «Двенадцать». По свидетельству Г. Иванова, в последние часы своей жизни Блок требовал сожжения всех экземпляров этой поэмы. Г. Иванов видит в этом трагический перелом духовной жизни Блока, но так ли это? Был ли действительно распад души поэта результатом роковой ошибки или он вытекал, был следствием всей направленности его творческой жизни?
Автор «Петербургских зим» дает ряд картин из дореволюционной жизни Блока: его тяга к грязным трактирам, к компании пьяных пошляков. Перед читателем невольно встает аналогичный облик Свидригайлова – то же опустошение души, гниение, безысходность…
Я сам не видал в эти годы Блока, но часто встречал В. Брюсова и его тогдашнюю подругу поэтессу Адалис[117]. Тем же свидригайловским запахом несло от обоих.
Как должен был чувствовать себя попавший в эту зараженную, тлением атмосферу свежий и к тому же талантливый человек? Мог ли он защититься, устоять, сохранить себя?
Г. Иванов показывает наряженного оперным пейзаном Есенина, выходящего на эстраду с букетом искусственных васильков; показывает тоже ряженого и подрумяненного Клюева. Оба они пришли в литературный Петербург «Серебряного века» целостными русскими мужиками. Один от рязанских полей, другой – из олонецких лесов. Автор гремевшей тогда поэмы «Стенька Разин» Сергей Городецкий загримировал их лица и души. Этого требовали изыски «Серебряного века». Оба поэта погибли.
Необычайно ярки и типичны для той эпохи данные Г. Ивановым портреты М. Кузьмина и Р. Ивнева. Оба они блестящие в своей творческой внешности, но внутренне опустошенные, рафинированные снобы. Первый из них, автор утонченно-порнографических «Крыльев», тогда «владел думами» молодежи. Второй – аристократ, вращавшийся в высшем петербургском обществе, – в дальнейшем цинично продавался большевикам.
Список таких продавшихся поэтов «Серебряного века» я мог бы несколько дополнить. Г. Иванов дает в своей книге верный и выпуклый портрет поэта Владимира Нарбута в его молодости. В 30-х годах тот же Нарбут редактировал мои брошюры о республиках Средней Азии и тщательно вставлял, где только возможно, имя Сталина и славословия ему. Мы часто встречались, и я могу засвидетельствовать, что он, оставаясь беспартийным (в партию его не приняли), был правоверней и подхали-мистей любого партийца.
Куда девался другой наш общий знакомый, прекрасно описанный Г. Ивановым Борис Пронин[118], содержатель ночных богемных кабаков и друг всех поэтов «Серебряного века», я не знаю, но на Соловках я встречал некоторых членов контрреволюционной организации начала двадцатых годов, выданных этим Прониным и почти полностью истребленных. В их числе было несколько молодых поэтов и артистов. Данные Г. Ивановым зарисовки быта пронинского кабака вполне уместны в книге. Они очень характерны, как иллюстрации литературного «феврализма».
Полон интереса и неожиданности для большинства читателей данный Г. Ивановым портрет прозаика Муйжеля[119], писателя «с убеждениями», бойко строчившего революционно зажигательные рассказы «из народной жизни». Этот революционный народник неожиданно для автора книги, а еще более для читателя оказался… генералом, к тому же штабным. В паре с ним дефилирует другой генерал и профессор Военно-Медицинской академии, содержавший и культивировавший «вывернутых наизнанку» футуристов Крученых, Бурлюка и пр., обративших его солидную казенную квартиру в непотребное место.
Непристойные кощунственные радения… кривляния свыше всякой меры… вывихи остатков мозга и души… поклонение дьяволу… пьянство… наркотики… а надо всем безмерная самовлюбленность и, что еще ужаснее, преклонение общества перед подобными «гениями». Таков закат «Серебряного века» русской поэзии. Таково вожделенное утро революционной творческой русской интеллигенции.
Кто же отлил эту пулю? Кто вложил ее в патрон?
«Петербургские зимы» Георгия Иванова чрезвычайно ценная, исторически ценная книга. Она точно так же, как и прекрасная книга А. В. Тырковой-Вильямс «На путях к свободе», ярко и правдиво освещает нам «февральскую стадию» развития русской «прогрессивной» интеллигенции, но не в общественно-политической, как у А. В. Тырковой, а в литературно-творческой ее части.
Хор «властителей дум» того времени поет в «Петербургских зимах» в унисон и в полном внутреннем созвучии. Один лишь голос диссонирует ему. Это твердый гордый голос Н. Гумилева, христианина и монархиста. Он единственный, сохранивший свою живую душу в этой дьявольской свистопляске, чего не обходит молчанием правдивый Г. Иванов, без предвзятости и даже любовно повествующий о том веке, пережитки которого еще дают себя чувствовать в Зарубежье.
Кто же они? Каковы они теперь? Быть может, пережитая катастрофа, очистила их, освежила их больную, зараженную кровь?
Ответ на эти вопросы дает тот же Г. Иванов в другой своей книге «Портрет без сходства», сборнике его стихов, насыщенных жутким, безысходным пессимизмом.
пишет он в ней.
Прочтя эту книгу два года тому назад, я не поверил в искренность автора. Его страшные гойевские маски показались мне умышленным обманом, мистификацией читателя. Но прочтя «Петербургские зимы», я вижу, что Г. Иванов был вполне искренен и в «Портрете без сходства». Запах трупа, исходивший от этой его книги, не был ни мистическим, ни трюком виртуаза. Он был реальностью. Теперь я понял, что иначе не могло быть…
Ценная, очень ценная книга «Петербургские зимы», неоспоримый документ недавних, к счастью, уже минувших лет.
«Живи как хочешь»
Почти у каждого писателя бывали работы, от которых впоследствии ему хотелось бы отречься. Так случалось даже с Л. Толстым и А. Чеховым. Возможно, что в этом скрыта какая-то внутренняя закономерность литературного творчества.
Книга М. Алданова (2 тома) «Живи как хочешь» оставляет как раз такое впечатление. С ее страниц не веет талантливостью этого высокого мастера слова. Читателю не верится, что одна и та же рука писала «Мыслителя», «Истоки» и другие глубинные по содержанию и блестящие по внешней отделке произведения и этот длинный, водянистый и даже… скучный (невероятно для М. Алданова!) роман.
Читатель не видит в нем ни острого, отточенного до предела алдановского скепсиса, ни обычных для него глубинных психологических поисков, ни даже четкой структуры самого романа, его сквозной линии, его направленности.
Фабула «Живи как хочешь» развернута автором на фоне русской эмиграции, влившейся в холливудскую халтуру. Персонажи, вероятно, колоритны для этой среды, но ведь Холливуд – лишь частный случай в многогранной жизни российской эмиграции. В какой мере характерен он для ее среды? Думается, что удельный вес попавших туда «счастливцев» очень незначителен, и их образы ни в какой мере не характерны для лица русской эмиграции, тем более в переживаемое нами время. Литературно артистическое шиберство всегда было и всегда будет.
Книга оставляет тяжелое впечатление. М. А. Алданов, безусловно, один из крупнейших, талантливейших писателей старшего поколения российской эмиграции. Быть может даже и самый талантливый из творящих в наши дни. Неужели и ему
Книга страшной правды
«Я была частицей, хотя и малой, того оппозиционного кипения, которое тогда же стали называть Освободительным движением. Теперь, после всего, что терпит Европа, чем болеет Россия, я иначе отношусь ко многому, что тогда происходило».
Так начинает свою прекрасную книгу «На путях к свободе» (изд. им. Чехова, 1952) Ариадна Владимировна Тыркова-Вильямс.
В этой книге нет жалких слов покаяния прижатого к стенке труса. Кристально светлые, но вместе с тем смелые и гордые души несут свое покаяние лишь к Престолу Господню, но не мечут в грязь нашей повседневности. Такова и душа Ариадны Владимировны. «Я не отрекаюсь от своего прошлого, – пишет она, – от основных идеалов права, свободы, гуманности, уважения к личности, которым я по мере сил служила». В этих словах великая правда. И в них же – великая трагедия. Страшная, космическая трагедия России… Европы… мира…
Искренне, честно и самоотверженно стремились к добру и сотворили невиданное в мире зло. Пошли к обедне, а пришли на шабаш, и сами стали бесами в ангельском образе.
А. В. Тыркова далека от пошлости «обличения». Наоборот, рисуя верные, меткие портреты «вождей» «прогрессивной» интеллигенции предреволюционного времени, она далека от нападок на них. Порой смотрит на этих спутников своей жизни с мягким юмором, порой вспоминает их нежно и любовно. Именно это полное отсутствие полемических черт и возводит книгу А. В. Тырковой на высшую ступень объективной справедливости, из которой, в свою очередь, вырастает ее трагедийность.
Начало – последние годы XIX века – широкий рассев марксизма на ниве русской общественности. А. В. Тыркова показывает двух близко знакомых ей сеятелей: П. Б. Струве и М. И. Туган-Барановского. В. И. Ленина, женатого на ее близкой подруге Н. К. Крупской, – лишь мельком, но тоже метко и верно.