Михаил Талалай – Бриллианты и булыжники (страница 23)

На край убогого стола Присела, девочкою хмурой. И длилась ночь. И пел рассказ. И незаметная дотоле Морщинка меж лучистых глаз Легла, чтоб не исчезнуть боле. И жалость скорбью обожгла Уста, и навсегда богиня Голгофы отсвет пролила В прозрачный мед своей латыни. На шее девственной она С тех пор прохладный крестик носит, И терпелива и нежна Для нас у Бога песен просит.

Путь, пройденный музой от «овечьих шкур» дионисовых оргий и «прозрачного меда латыни», до «прохладного крестика на девственной шее», это путь возрождения духа самого Д. Кленовского, большого, углубленного в космические тайны поэта, прямого потомка и последователя Тютчева. «Морщинка меж лучистых глаз» на лике музы – это шрамик на духовном лице самого поэта, нанесенный тем же терновником, который терзал главу Христа. Об этом Д. Кленовский повествует в другом своем стихотворении, так и названном им «Терновник»:

Снежной пеной, кружевом нездешним Весь – несбыточная чистота, Вот он вьется по оврагам вешним, Деревце, терзавшее Христа! Мне таким тебя увидеть внове. Для меня ты в памяти цвело Только каплями тяжелой крови? Умывавшей Бледное Чело. И забыл я, что в начале мая Ты цветешь, как в мире всё цветет. Солнечным лучом благоухаешь, Вяжешь плод и расточаешь мед. Что тебя в душевную больницу Некрасивым девушкам несут, И когда последний сон им снится, Снова с Ним встречаешься ты тут. И пред ним, Невинным, ты предстанешь, На тебя Он ясный взор прольет, Потому что ты не только ранишь, Но цветешь, как в мире всё цветет.

Глубочайший, чисто христианский, оптимизм веры, купленный ценою страдания, вот аромат, которым дышит это стихотворение.

То же неудержимое устремление к горным высотам духа мы видим и у другой вышедшей из того же адского круга поэтессы, но попавшей в свободный мир еще юной, с не обугленной, не кровоточащей душой.

Аглая Шишкова[36] немного моложе Д. Кленовского, подсоветская действительность не успела еще изранить ее неокрепшую душу. Отсюда ее радость при восприятии порожденной Богом, дарованной Им человеку радостной земной жизни, глубоко искренне высказанная ею в поэме… о грибах, которые собирает эта девушка-поэт в баварском лесу и радуется, видя в каждом из них всю красоту мироздания. Но в ней нет твердости, ясности мышления и уверенности в себе, как у Д. Кленовского. Новый, открывшийся пред ее свободным теперь зрением многогранный мир пугает устрашает путницу. Она поражена им и не в состоянии отыскать свою девичью путинку в лабиринте его дорог и дорожек. К кому же прибегнуть? У кого попросить помощи? Конечно, к Ней, и только к Ней, к Заступнице, Царице Небесной, Всех Скорбящих Радости.

На опушке, за пропашинкой Купол в липовом плену. С богомолкою-монашенкой Я в часовню загляну. У холодного подножия Прислоню и свой венок: Помоги мне, Матерь Божия, В бездорожии дорог… Чтоб нечаянной развязкою Утолилася печаль, Чтоб Твоей согрелась ласкою Для бездомной чужедаль.

Эти поэта и множество других, внутренне близких им, вырастали и формировались в атмосфере воинствовавшего безбожия.

Что освещало их внутренний творческий путь? Кто звал их к струнам арфы? Маяковский ли, пытавшийся с несомненно большой талантливостью зарифмовать тезисы диалектического материализма, или безвременно погибший, писавший так, как поют славу Господу лесные птицы, Сергей Есенин? И сколько близких, подобных им, но не смеющих коснуться перстами арфы Давида, подспудно томится в беспредельях подъяремной попранной дьяволом, но всё же… Святой Руси?

«Наша страна», Буэнос-Айрес,

13 сентября 1956 года, № 347. С. 7

Прошло тридцать лет

«Прогрессистский» Парнас в его современном виде мне представляется так: стоит пара, может быть, и две сильно потертых и побитых Аполлонов, а вокруг них многочисленный рой граций и муз всех видов и возрастов. Их очень много. В одном из номеров «Новоселья» я разом девятнадцать их имен насчитал.

Поют они очень стройно, всё в лад, на один и тот же мотив. Этот мотив – безнадежный пессимизм, безысходная тоска, полная безверия и в Бога, и в себя. Регентом хора считается Г. Иванов, «любимый ученик» Н. С. Гумилева, облеченный всеми полномочиями вспоминать этого поэта, писать о нем, истолковывать его и т. д. Это право он получил, как «наследник», ибо действительно состоял в «цехе поэтов» – школе Н. С. Гумилева. О чем говорить? Значит – «продолжатель».

Но продолжения бывают разные: прямые, логические, вытекающие и «диалектические», отталкивающиеся.

Г. Иванов «продолжает» своего учителя методом второго рода. Например, традиционная готическая луна для Гумилева – «щит героя», а для Г. Иванова – «качан ядреной капусты».

В чем же причина этой «диалектики», превратившей за тридцать лет действительного студента гумилевского «цеха поэтов» в действительную антитезу своего учителя? Она ясно раскрывается нам при ощущении творчества одного и другого. Именно, при ощущении, духовном, а не формальном их восприятии.

Н. С. Гумилев облегал в отточенные поэтические формы то, что он любил, во что верил, чему поклонялся и к чему стремился и как поэт и как человек. Любил он Человека и Божий мир; верил, свято верил в Христа и Пречистую Мать Его, Им поклонялся, а стремился к России, не к отвлеченной ее идее, а к живому героически борющемуся за свою жизнь могучему организму, к одиннадцативековой монархической России.

Г. Иванов ничего не любит, ни во что не верит и ни к чему не стремится. В силу этого Гумилев облекал в бронзу и пурпур своего стиха огромное содержание своего Духа. Иванов же, обучившись у него некоторым, приемам формальной версификации, прячет в их лохмотьях собственное «ничто». Проверим:

У Гумилева – «Всё в себе вмещает человек, который любит мир и верит в Бога».

У Иванова – «Ну, абсолютно ничего». Коротко и ясно. Тут и Бог, и Мир, и человек.

Россия для Гумилева: «Золотое сердце России мерно бьется в груди моей». И перед ним «взойдут ясны стены Нового Иерусалима, на полях моей родной страны». Так говорит ему «малиновый звон речью мудрою человеческой», а сам Гумилев, поэт, воин, отвечает ему словами, сказанными им следователю ЧК: