Михаил Талалай – Бриллианты и булыжники (страница 22)

Далекий чудный миф, мы это понимаем, Нo ведь нельзя ж, как годовалый пес, На всё и вся захлебываться лаем. Пусть миф Христос, как мифом был Сократ, Пусть не было Христа, как не было Сократа, Что из того?… Но ведь нельзя подряд Плевать на все, что в человеке свято Ты испытал, Демьян, всего один арест И ты кричишь: «Ах, крест мне выпал лютый»! А если бы тебе голгофский дали крест, Иль чашу с едкою цикутой? Хватило б у тебя величья до конца В последний час по их примеру тоже Благословлять весь мир под тернием венца И о бессмертии учить на емертном ложе! Нет, ты Демьян, Христа не оскорбил Ты не задел Его своим пером нимало Иуда, был, разбойник был, Тебя лишь только не хватало. Но знаешь ли, Демьян, в «евангельи» твоем Я не нашел правдивого ответа. В нем много бойких слов, о как их много в нем Но слова нет, достойного поэта. … Ты сгустки крови у подножия креста Хватив ноздрей, как разжиревший боров. Ты только хрюкнул на Христа, Демьян Лакеевич Придворов[34].

В годы, последовавшие за трагической смертью Есенина, казалось бы, черный занавес опустился над русской поэзией и замолкли в ней аккорды то покаянной, то обличительной по отношению ко злу, то полные светлой веры в искупление и торжество добра арфы псалмопевца. Бездушные мертвые слова восхваления лживым кумирам рекой полились из-под перьев новых поэтов. Шли ли они от души или, наоборот, от силы, поработившей эту душу, – трудно ответить на этот вопрос, но некоторый свет на него проливает самоубийство другого поэта, той же эпохи, Владимира Маяковского, полностью отдавшего себя к свой талант на службу коммунистическому Молоху, опустошенного этим Молохом и погибшего в силу своего внутреннего опустошения…

Прошло полтора десятилетия, и в подсознательных глубинах выросших за это время новых поколений возродились позывы к тем же мотивам, к напевам арфы Давида. Страшные, потрясшие всю нацию годы Второй мировой войны всколыхнули в ней прежде всего ее патриотические чувства. Не за «светлое будущее коммунизма», но за родную страну, за тысячелетнюю вековую Русь. Святую Русь, встал нерушимой стеной весь русский народ – встал и тотчас же на его устах зазвучало неразрывное с русским национальным самосознанием имя Христова, имя Милостивого Спаса. Из народных глубин оно немедленно перенеслось в уста наиболее чутких, наиболее талантливых молодых поэтов и чудесно прозвучало даже в строках коммуниста К. Симонова:

Ты помнишь, Алеша, Дороги Смоленщины, Как шли бесконечные злые дожди, Как крынки несли нам усталые женщины. Прижав, как детей, от дождя их к груди. Как слезы они вытирали украдкою, Как вслед нам шептали: «Господь вас спаси», И снова себя называли солдатками. Как встарь повелось на великой Руси! Слезами измеренный, больше чем верстами, Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз. Деревни, деревни, деревни с погостами — Как будто на них вся Россия слилась. Как будто за каждою русской околицей Крестом своих рук ограждая живых Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся За в Бога не верящих внуков своих.

Не верящих ли? Можно ли приглушенную, загнанную в духовное подполье веру почитать за безверие? Неужели замолкла, окончательно замолкла арфа псалмопевца в душах и на устах новых, современных нам русских поэтов? Спросим снова их самих, спросим тех, кому Господь ниспослал счастливый жребий вырваться из плена коммунистического Молоха и заговорить полным голосом, от всего сердца. Спросим новых, народившихся уже в зарубежье поэтов, могущих и смеющих петь не под камертон коммунистической критики, но свободным духом и свободным голосом. Спросим и получим ответ.

Молчавший в период своего духовного плена, в СССР и заговоривший вырвавшись на волю, поэт Д. Кленовский[35] озаглавил свою первую книгу «Навстречу небу» и в ней, в форме, очень близкой к апокрифу первых веков христианства, рассказывает о пути, пройденном его музой, о вдохновенном пути к Господу.

В каком виде, в какой одежде при шла вдохновительница к нему, воспитанному в атмосфере атеизма и исторического материализма? Наложили ли эти мировоззрения свою печать на его душу и на порождаемое ею творчество? Вытравлены ли из его сердца светлые, святые образы сеятелей добра, воспринятые им в ранней юности?

Д. Кленовский пишет:

Когда апостол Иоанн В ночи повествовал о Боге, Нежданной гостьей дальних стран Явилась муза на пороге. Блистательно обнажена, Она едва внимала Слову. Казалось, вот сейчас она Покинет этот кров суровый. Но Слово зрело и цвело, Переливаясь теплой кровью. То мудростью спокойной жгло, То кроткой мучило любовью. И муза ближе подошла И, кутаясь в овечьи шкуры,