Михаил Строганов – Московский завет (страница 58)
Но льстивые слова и грандиозные планы мирового переустройства были напрасны. Русский царь упрямо молчал. Молчание пугало Бонапарта куда больше любых высказанных претензий и угроз.
Наполеону припомнилось едкое замечание секретаря-переводчика Лелорона д’Идевиля:
«Россия - страна безмолвия. Только русский человек может утверждать, что слово серебро, а молчанье золото. Когда я спрашивал русских богословов, как подобный народ может считаться христианским, раз в своей мудрости он противоречит евангельскому утверждению, что Слово есть Бог, то в ответ их пастыри только смиренно молчали…»
Последней надеждой склонить русских к миру был приказ маршалу Мюрату совершить кавалерийский рейд по ближайшим окрестностям и стремительным ударом уничтожать встретившиеся на пути неприятельские соединения.
Внезапный разгром в собственном тылу мог заставить дрогнуть Александра, тем более, что в его окружении паникеров и пораженцев было предостаточно.
К разочарованию Наполеона, эта затея провалилась, не принося долгожданных переговоров о мире. Вместо известий о боевых столкновениях с обстоятельными списками захваченных в плен офицеров и собранных трофеев Неаполитанский король забрасывал императора депешами полными всяческой чепухи.
Этим утром Наполеон одевался медленнее обычного, мечтая хотя бы сегодня забросить дела и провести день за шахматами. Он снова посмотрел на идущий за окном снег и резко позвонил в колокольчик.
Камердинер Констан, еще не проснувшись, вбежал в покои императора и замер от неожиданно представшей картины. Он рассеянно смотрел то на императора, то на распахнутое окно, за которым плотной пеленой шел снег.
Привыкший схватывать приказы на лету, Констан теперь никак не мог уловить связь между ни свет ни заря одетым императором и окном, распахнутым в хмурое предрассветное московское утро.
Отметив про себя, что камердинер заспан, Бонапарт насупился и поджал губы:
- Пригласите ко мне месье д’Идевиля. Он, верно, еще спит… - немного поразмыслив, император добавил. - Разбудив, объявите, что я жду его незамедлительно, так что пусть явится, как есть. Иначе начнет прихорашиваться, не дождешься…
Отворачиваясь к идущему за окном снегу, Наполеон раздраженно махнул камердинеру рукой.
Всматриваясь в беспросветную снежную круговерть, император представлял вырывавшиеся из бочек пенящиеся струи молодого вина. Играя и расплескиваясь, вино отчего-то превращались в потоки крови, которые уже помимо воли замечтавшегося человека стекали по скользкому эшафоту из сваленных на помосте тел…
В налетевшем на Москву снежном вихре Наполеон предчувствовал надвигающийся на него призрак уже подзабытого Великого террора. Оттого впервые за долгие годы император не знал, как распорядиться этим обычным днем, на самом деле ни в чем не выдающимся, только-то и предвещающим наступление русской зимы.
Возникший на пороге секретарь-переводчик развеял видение, а его слегка небрежный и растерянный вид заставил императора улыбнуться.
- Прошу вас, Лелорон, без церемоний. Проходите, присаживайтесь.
Наполеон кивнул на стоящее кресло и, показывая на беспрестанно валящий за окном снег, спросил, что думает об этом человек, не один год проживший в России.
- До наступления зимы остается не больше месяца, - ответил д’Идевиль, так и не осмеливаясь присесть. - Этот снег до полудня непременно растает…
- Не все время будет же он таять! - воскликнул Наполеон в негодовании, но тут же смягчившись, уточнил. - Дорогой Лелорон, меня интересует, когда установится снежный покров. Вы понимаете это?
- Обычно через две недели. Если осень выдастся теплой, через три… - ответил секретарь-переводчик, как бы извиняясь за приближавшуюся русскую зиму.
- Значит, до катастрофы есть две-три недели… - пробурчал император, не обращая внимания на застывшую фигуру секретаря переводчика. - Впрочем, если повернуть на юг, можно выгадать чуть больше месяца…
Затем Наполеон запахнул окно и, придавая лицу благорасположение, обратился к д’Идевилю совсем с другой интонацией.
- Я не раз слышал о том, что вы изрядный мастер шахматной игры. Отчего же до сих пор не удостоили меня своим искусством?
Император покровительственно похлопал опешившего Лелорона по плечу.
- Решил сам предложить партию, пока мы в Москве.
- Сир, но сегодня в вашу честь маэстро Лесюэр дает «Новую Трою»…
- К черту оперу! К дьяволу театр!
Неожиданно высоким, срывающимся голосом, закричал Наполеон.
- Довольно с меня Эрфуртского наваждения! Вы знаете, дорогой Лелорон, мы с царем Александром даже приняли участие в постановке Комеди Франсэз! Теперь с русской кампанией кончено… На этой же неделе мы оставим Москву.
- Сир, а как же штаб, ветераны гвардии? - неуклюже переспросил д’Идевиль, ошеломленный таким поворотом событий. - Лесюэр обещает грандиозное зрелище с реалистической бутафорией и механическими куклами…
- Даже слышать не хочу ни о каких самодвижущихся куклах! Или вы не знаете, что однажды я уже проиграл в шахматы механическому турку.
Бонапарт нервозно рассмеялся, но, встречая недоуменный взгляд секретаря-переводчика, пояснил.
- Неужели вы не наслышаны об этой истории? Дело было в 1809 году, в Вене, после того, как я на голову разгромил австрияков.
- Сир, я полагал, что история про шахматный автомат всего лишь скверный анекдот, - благоразумно сказал д’Идевиль.
- Если бы, дорогой Лелорон! Проклятый механический турок заставил меня изрядно попотеть над шахматной доской, а затем и капитулировать…
Секретарь-переводчик видел, как при этих воспоминаниях в душе императора происходит отчаянная борьба, замешанная на недавнем триумфе и отчаянном нынешнем положении.
«Государь становится двойственным, совсем как русский…» - Отчего-то подумал д’Идевиль, но тут же старательно отогнал подобные мысли.
- Знаете, о чем я до сих пор жалею? Мне стоило поступить с этим чертовым творением Кемпелена точно так же, как Александр Великий разрешил вопрос Гордиева узла. - разоткровенничался Наполеон. - Тогда я счел такой поступок чрезмерным, но сейчас понимаю, что в этом и заключалась моя роковая ошибка…
Наполеон вновь тоскливо посмотрел на не прекращавшуюся за окном снежную кутерьму и раздраженно сказал:
- Теперь должно взять реванш. Знаете как? Я взорву Кремль! Снесу с лица земли его соборы, башни, даже стены превращу в куски битого кирпича. С моим уходом из Москвы исчезнет и Третий Рим. Так я намерен разрубить Гордиев узел затянувшейся русской кампании!
- Сир, это воистину гениально! - Лицемерно воскликнул д’Идевиль, представляя, какая участь ожидает пленных французов, после подобного решения императора. - Это надломит хребет русского духа, деморализует армию, лишит ее возможности логично рассуждать…
- Довольно, - устало махнул рукой Бонапарт. - Меня не интересует, чем отзовется в русской душе уничтожение Кремля. Я это сделаю, потому что у меня нет другого достойного выхода. Уничтожив Третий Рим, я лишу Россию права называться великой империей и превращу Санкт-Петербург в новую Курляндию.
Вдохновленный подобной идеей Наполеон не без удовольствия посмотрел на свое отражение в окне, рассудив, что как только вернется в Париж, сразу велит отчеканить памятную медаль со своим профилем на фоне Кремля, канувшего в реку забвения.
Адовым выдалось для Лесюэра утро премьеры «Новой Трои». Известие о том, что император, а вместе с ним и все офицеры штаба, не почтят своим присутствием новой оперы, повергло композитора в уныние настолько беспросветное, отчего, в моменты помрачения, маэстро даже подумывал, не вскрыть ли ему вены.
Неимоверные терзания Лесюэра, щедро сдобренные стенаниями, перемежаемыми разгромом собственных апартаментов, прошли после допитых запасов Шато-Марго, а последовавшая за этим получасовая утренняя дрема окончательно вернула ход мыслей в творческое русло.
Принять над собой власть обстоятельств и добровольно отказаться от выстраданной славы мог только идиот, а месье Лесюэр вполне заслуженно считал себя человеком острого и гибкого ума. За прожитые полвека он всегда умудрялся быть в фаворе при всех правителях и общественных потрясениях.
При короле Людовике он занимал должность главного капельмейстера Собора Парижской Богоматери, время от времени включая в репертуар собственные церковные гимны.
Через несколько лет, в дни установления культа Разума, уже слагал гимны, славящие неведомое, хотя и весьма кровожадное, божество. За эту расторопность, мнящий себя новым мессией Робеспьер, даже сделал его профессором и главным инспектором над всеми неразумными собратьями по музыкальному цеху.
После падения «председателя убийц», когда его бренные останки в прямом смысле были отправлены на упокоение в парижскую клоаку, дела Лесюэра пошли в гору еще стремительней. В это время он буквально фонтанирует операми спасения и гимнами радости, умело сочетая искусство с высокими гонорарами, а популярность среди парижской толпы с покровительством новых властителей.
Когда же на политическом горизонте замаячила фигура Наполеона, карьера композитора логично возвела его в главные капельмейстеры императора. При каждом удобном случае Лесюэр любил галантно замечать, а когда надо, и заострять внимание на том, что сама Судьба вела его: «Из капельмейстеров Собора Парижской Богоматери в капельмейстеры императорского двора Наполеона Бонапарта. Все остальное сопутствующая жизни гения суета сует».