Михаил Строганов – Московский завет (страница 56)
Томительные часы ожидания никак не хотели заканчиваться и, чтобы хоть как-то скоротать время, Сальватор решил осмотреть Кремль. Во всяком случае, где это дозволялось.
На его просьбу прогуляться по Кремлю распоряжавшийся подготовкой к театрализованному действу адъютант Мажу недоуменно пожал плечами, но подписал какую-то бумагу и, выделив солдата в сопровождение, разрешил осмотреть соборы да пройтись возле ближайших кремлевских башен.
Обожженный, отстранившийся от происходящей вакханалии белый Кремль, напомнил ему впавшего в забытье человека на смертном одре. Его лик был отрешенным от суеты, словно умирающий подводил под прожитыми днями черту и готовился ее переступить.
Сброшенные со звонниц колокола были расколоты, а в их опустевших проемах истошно выли ветра да зловеще чадили головешки, непонятно для чего разжигаемых по ночам костров. Вокруг соборов оживленно граяли солдаты старой гвардии, а над их головами в небе безостановочно выписывало круги несмолкающее воронье…
Несмотря на зримые следы запустения и разрухи, кукольника восхитила простая и невычурная величественность архитектуры внутреннего града, столь несхожая с напыщенной пестротой прежней Москвы. Удивило поразительное сходство кремлевских стен и башен с замком Сфорца в Милане и твердыней Скалигеров в Вероне. Здесь, не смотря на пристроенные позже шатры, в каждой детали чувствовалось дыхание вечности, а походившие на ласточкин хвост зубчатые стены немедленно напомнили о вековой борьбе гвельфов и гибеллинов, среди которой вырос и явился миру гений Данте.
Стоя посреди захламленной, забитой французскими обозами и биваками древней твердыни, кукольник с особенной ясностью ощутил, что имя «Третий Рим» относится вовсе не к Москве, а исключительно к самому Кремлю, впитавшему ясность и величие Вечного города, Рима изначального.
Возможно из-за переживаний и мучений, постигших кукольника в последние дни, голова его закружилась, и все окружающее понеслось в неудержимом движении, увлекая в этом неведомом круговороте ни о чем не догадывавшихся французов, смешивая лица и мундиры с окружающим их награбленным скарбом и разбросанным барахлом.
В какой-то миг кукольнику почудилось, что разверзаются земля и небеса, обнажая скрытые пути мироздания. Зачарованно стоя посреди Кремля и не обращая внимания на злобные замечания своего сопроводителя, всем своим существом кукольник осознал, что здесь расположились врата, отделяющие насущный мир от высот рая и бездны ада.
Только теперь Сальватор ясно понял, насколько нелепой и мелкой была попытка Лесюэра представить Кремль в обличии поверженной Трои! Нечеловеческой силой и нездешней властью некогда здесь завязан вселенский узел, рассечь который будет по силам лишь неземной деснице...
Очнувшись от видения, кукольник догадался, что время приспело, предстоящие события потребуют от него быть внимательным и собранным. Нет, он больше не совершит ошибки, подобной той глупости с Ростопчиным, и не доверит свое счастье никому!
Он знал, что должен воспользоваться предоставленным судьбой случаем и, встретив ее, спасая свою любовь, немедленно скрыться отсюда. В том, что Мария согласится бежать вместе с ним куда угодно, хотя бы и на край мира, теперь кукольник даже не сомневался.
В своих мечтах Сальватор представлял утопающий в цветущем саде маленький домик на берегу моря, вокруг которого развешены рыбацкие сети и снасти, а рядом, в глубине цветущего сада, ее…
Что будет происходить в этом чудесном домике, увитом плющом и хмелем, кукольник представить не мог, но и этой заманчивой мечты было вполне достаточно, чтобы рискнуть всем, что у него оставалось в жизни.
Благодаря отчаянной и невероятно удачной картежной игре, Рафаил Зотов, стал не только душою расположившегося в Лубянском особняке Французского клуба, но и обзавелся многочисленными связями среди влиятельных офицеров.
Безусый юнец с ангельскими чертами слыл кумиром среди заядлых посетителей клуба, чье виртуозное мастерство мечтал перенять каждый игрок. Не случайно едва не погибший от пристрастия к игре поэт Державин утверждал, что карты сближают людей сильнее, чем благородный долг службы, и ставят в зависимость большую, нежели святость семейных уз.
С головокружительной быстротой отрок Рафаил стал фаворитом председателя Французского клуба герцога ди Таормина, клятвенно обещавшего юноше подданство Неаполитанского королевства, в залог чего даже распорядился выдать ему лейтенантскую форму и назначил своим адъютантом.
Зотов охотно выслушивал похвалы, и благосклонно принимал восхищения перед своим картежным гением. К удивлению многих, даже с французскими офицерами он держался несколько высокомерно, к русским же посетителям клуба относился с нескрываемым небрежением.
На вопрос, почему он столь неприветлив с соотечественниками, Рафаил холодно замечал, что ему, наследнику престола Крымского ханства, вовсе нет никакого дела до русских. О сожженной Москве вовсе отзывался двусмысленно, подчеркивая, что если бы история распорядилась чуточку по-иному, то вероятно теперь бы сжег ее сам, как это некогда делали его предки.
Никто во Французском клубе не считал его русским подданным, и в то же время ни одна живая душа не догадывалась о подлинных намереньях гордого юноши, не забывавшего ни на минуту, зачем пришел в Москву. Он жаждал убить тирана, покусившегося на свободу его отечества, стереть с лица земли захватчика, осквернившего святыни его Родины.
Рафаил Зотов не сомневался, он совершит все, что от него потребуется, лишь бы Наполеон заплатил за вероломное нашествие своей жизнью. Юношу нисколько не пугало, если цена окажется чрезмерно высокой, и будет стоить ему доброго имени, да и самой жизни. Убийство французского императора вполне окупало любые принесенные жертвы. Оставалось всего лишь дождаться подаренного судьбой случая…
Фортуна была к юноше благосклонна, и однажды полковник Филанджиери намекнул, что мечта Рафаила получить благословение Наполеона стала вполне возможной.
Герцог ди Таормина рассказал Зотову о готовящейся постановке грандиозной оперы для приближенных императора в Успенском соборе. Впрочем, попасть на закрытое представление наследнику Бахчисарайского престола не удастся, зато у герцога появилась возможность не только провезти юношу в Кремль, но после окончания оперы лично представить его Наполеону…
Отличавшийся с детства особой впечатлительностью, Рафаил мечтал стать офицером и отыскать без вести пропавшего, возможно, томящегося в плену, отца. Затем, благодаря такому поступку, обретя уважение в свете, одного за другим вызвать на дуэль убийц императора Павла.
Несмотря на свой юный возраст, Рафаил шел к своей цели со знанием дела. От друзей отца он усвоил, что легче всего связи возможно заполучить посредством карточной игры, а уличив любого игрока в шулерстве, обязывал недруга к дуэли.
Год за годом мечты юноши воплощались в изнурительных тренировках владения оружием и карточной игре. Ненависть и усердие доводили навыки до виртуозности, день за днем рождая гения, фанатично преданного своей цели.
Начавшаяся война, горестное отступление армии, которое в народе называли «постыдным бегством», убедили Зотова свершить правосудие над Наполеоном своей рукой.
С этого момента все мысли отрока Рафаила были заняты предстоящем убийством французского императора. Не желая сдерживать гнева, ночи напролет он кромсал ковры и гобелены, проклиная гвардейских офицеров, только и способных на то, чтобы играть в карты да участвовать в заговорах против своего государя.
«Где теперь эти графы Панины и Палены, где князь Зубов и вся сиятельная мразь, душившая государя шарфом и глумящаяся над его смертью? Ни один придворный прихлебатель не пожелал стяжать венец мученика за Отечество, иначе давно бы прокрался в Москву и убил Наполеона…- Отрок Рафаил безжалостно терзал ножом золотистую обивку дивана. - Государь, как подобает рыцарю, никому бы не позволил бесчестить святыни! С ним армия перед французами не дрогнула!..»
Последней каплей терпения стала недавняя история, которую он услышал перед самовольным уходом в Москву.
На одном из биваков ополченцев как-то заночевал посланный с депешей штабной офицер. За стаканом пунша он стал необыкновенно разговорчивым и, в благодарность за ночлег, решил поделиться с «господами идеалистами» штабными сплетнями. Пьянея, офицер с негодованием повествовал о подковерных интригах и тянущих на себя одеяло сиятельных выскочках, пока и вовсе не стал рассказывать о предательстве в армии.
Объектом особой ненависти был начальник главного штаба Беннигсен, который откровенно саботировал приказы Кутузова, погубил генерала Николая Тучкова и не позволил разгромить неприятеля на Бородинском поле.
Выслушав сбивчивый рассказ офицера, Зотов воскликнул:
«Разве можно было ожидать чего-нибудь другого от человека, который участвовал в заговоре и убийстве своего государя?!»
После воцарившийся на биваке гробовой тишины юноша, чтобы не навлечь на головы своих товарищей беды, поднялся и одиноко ушел в ночь…
Сейчас, гордо въезжая в Кремль в форме лейтенанта Неаполитанского королевства, Рафаил с нежностью думал о благословившем его архангельским именем, преданном и убитом императоре Павле.