Михаил Строганов – Московский завет (страница 54)

Вначале Федор Васильевич с удивлением обнаружил, что он особа не женского пола, затем, что ни черта не знает и знать не желает по-цыгански, а вскоре ему и вовсе открылось, что он лицо не просто с дворянским, но даже с графским достоинством.

Вместе с приятными воспоминаниями приходило и тягостное осознание его столь незавидного нынешнего положения. Быть пленником печально и тягостно, но и в этом можно сохранить и достоинство, и честь. Однако ж, как он мог блюсти подобающий графу кодекс чести, когда ежедневно был принужден рядиться в пестрое бабье платье и отзываться на имя Флора? Это не просто унизительно, а даже омерзительно. Однако изменить положение вещей граф не мог. Другой одежды у него попросту не было, а все попытки ходить голышом заканчивались розгами вкупе с обливанием ледяной водой и насильственным облачением в пестрые цыганские тряпки.

То обстоятельство, что его содержали отдельно ото всех и в большой тайне, вселяло графу надежду. Хотя Ростопчин отлично понимал, что его появление перед Наполеоном придерживается до особых и уж наверняка мерзопакостных обстоятельств, но раз факт его пленения французами не афишируется, то у него все еще сохраняется шанс выпутаться из создавшейся щекотливой ситуации без ущерба для репутации.

Федор Васильевич часами натаптывал пол своей низенькой темницы, пытаясь разглядеть через узкие щели, где он находится. Но сколь не вглядывался граф в свои микроскопические оконца, понять больше того, что тюрьма расположилась среди увядающего осеннего сада, не представлялось возможным.

«Ужели злодеи вывезли меня из Москвы? Она-то, страдалица, вся с Божьей помощью погорела!..»

То и дело восклицал в сердцах Федор Васильевич, гадая, где бы он мог оказаться.

Устав искать сходства между тюремными окрестностями с известными ему садами и парками, Ростопчин принимался за сочинение новых афишек и воззваний к московскому народонаселению, благоразумно полагая, что такие вещи должны составляться в большом количестве и в прок.

Генерал-губернатор дотошно перечислял преступления французов и тут же придумывал изощренные способы сопровождения их на тот свет, перемежал соблазнительные картины прежней сытой и спокойной жизни с радостью не только созерцать зрелища грядущих бедствий неприятеля, но и активно в них участвовать. Но в самых сладостных мечтах, Ростопчину, конечно же, представлялась картина его триумфального возвращения в Москву на белом коне, а чтобы за ним, непременно закованная в колодки, тянулась длинная вереница из французских генералов и маршалов, желательно с самим Бонапартом во главе!

Однажды дверь в его темницу распахнулась и на пороге, вместо привычных часовых, показались два огромных кирасира и щуплый портняжка, в руках которого блестел мундир, пестро расшитый золотом.

Сколько ни присматривался Федор Васильевич, но определить так и не смог, ни какому роду войск, ни даже какой стране могло принадлежать подобное форменное чудо. Впрочем, Ростопчин довольно быстро вспомнил, что Неаполитанский король большой любитель наряжаться в нелепые мундиры, более уместные для сказочного султана, чем маршала Франции.

Федор Васильевич знал, что ожидать чего-нибудь стоящего от Неаполитанского короля, за которым укрепилась репутация человека с сердцем льва, но мозгами цыпленка, было занятием абсолютно бессмысленным.

Скорее всего, маршалу поручили приготовить генерал-губернатора для публичного появления при дворе Наполеона, вот Мюрат и решил обрядить Ростопчина на свой вкус, то есть пестро и нелепо.

Когда портняжка предложил графу примерить мундир, Федор Васильевич ерепениться не стал, разумно полагая, что в его положении любая перемена может подарить шанс побега.

После изодранного пестрого тряпья, чистая, прекрасно подогнанная по фигуре форма, показалась графу тайным знаменьем судьбы, обещанием привести его чрез тернии унижений к звездам побед.

Федор Васильевич с большим удовольствием оглядывая себя в принесенное солдатами большое зеркало и несмотря на чрезмерную вычурность костюма, предположил, что в таком виде не стыдно было бы предстать перед императором и триумфально въехать в Москву.

Шитый золотом суконный фрак напоминал парадную форму обер-камергера и сидел на Ростопчине настолько превосходно, что портняжка, не в силах сдержать восхищение, зацокал языком и отдал поклон графу.

В этот упоительный миг, когда Федор Васильевич вновь стал предаваться пленительным грезам, стоящие без дела кирасиры схватили его за руки и резко прижали к стене. И сразу же из черного провала входной двери появился человек в черном сюртуке, в одной руке которого зачем-то предательски белел большой лоскут простыни. В другой руке он нес мутную склянку, до верха наполненную жидкостью, неведомой Ростопчину.

Человек, как показалось генерал-губернатору, с восковым лицом выдернул из склянки пробку, и комната тут же наполнилась запахом режущего глаза химического состава. Затем он обильно пропитал жидкостью белый лоскут, скомкал его и вплотную подступясь к перепуганному генерал-губернатору, прижал мокрую ткань к лицу Ростопчина.

В глазах Федора Васильевича тут же пошли разноцветные круги, отчаянно воя и борясь за жизнь, он замотал головой, изо всех сил пытаясь сбросить проклятую тряпку, но черный человек уже крепко прижимал ее ладонями к носу графа.

«Заживо уморить хотят…» - панически мелькнуло в голове генерал-губернатора, рвущегося из рук налегавших на него кирасир. Но чем яростнее сопротивлялся Федор Васильевич своим обидчикам, тем сильнее вдыхал ядовитую смесь, отчего веки его тяжелели, а сознание ускользало из-под контроля.

Когда лоскут был снят с лица, Ростопчин не в силах ничему противиться все же сумел увидеть, что в каземат внесли огромный струганный ящик, обильно устланный соломой внутри.

«Во гроб кладут…» - пробубнил Федор Васильевич уже пуская пузыри, но все еще пытаясь понять, к чему была устроена затея с переодеванием.

Кирасиры подняли одетого в сияющий золотом мундир Ростопчина и бережно уложили в подобие саркофага.

Затем, суетливый портняжка притащил отделанную страусиными перьями шляпу и шпагу с золотым эфесом, которые так же аккуратно уложил рядом с бесчувственным телом генерал-губернатора.

Саркофаг был накрыт крышкой, заколочен гвоздями и вынесен в увядающий осенний сад знаменитой усадьбы Разумовских на Гороховом поле.

К кирасирам подошел адъютант Мажу, перемигнувшись с портняжкой, распорядился грузить ящик вместе с остальными декорациями и незамедлительно все отправлять в Кремль.

Погруженный с помощью эфира в глубокий сон, положенный в устланный соломой деревянный ящик, генерал-губернатор был беспрепятственно доставлен и размещен в подвале угловой Арсенальной башни московского Кремля, некогда именуемой «Собакина башня».

Причины, по которой самая мощная твердыня Кремля получила такое странное название, доподлинно неизвестны. Одни летописцы утверждают, что таким образом ее нарекли в честь раскинувшихся рядом хором бояр Собакиных. Вторые указывают, что башня, подобно сторожевому псу, охраняла переправу через реку Неглинную к Торгу, потому и получила сторожевое имя. Третьи вовсе выводят название из известной басни, по которой руководивший постройкой архитектор Пьетро Антонио Солари, отличался прескверным характером и так любил ругаться на чертовом фрязинском языке, что был окрещен работавшими на строительстве мужиками «собакой».

Построивший рядом с башней здание Арсенала император Петр Алексеевич, повелел изменить прежнее имя на более благозвучное, а всякого, именующего башню «собакой», для вразумления бить плетьми, а то и клеймить.

Ни о чем этом московский генерал-губернатор, конечно же, не знал, как и не догадывался о той незавидной, поистине собачьей участи, которая его, к несчастью, постигла. Он беспробудно спал в своем деревянном ящике, и невероятные видения посещали его, ни живого, ни мертвого, положенного глубоко под землю, но не погребенного…

Ему снилась басня Эзопа про царя лягушек, которого неразумные твари выпрашивали для себя у Юпитера. Когда громовержец низошел до их жалоб, то пожаловал их гнилым пнем, разумно полагая, что в нем найдется все необходимое как для безмятежного существования, так и для благодарного почитания.

Однако вскоре лягушки стали не просто роптать на своего удобного царя, беспрестанно насмехаясь над трухлявым пнем, но с остервенением принялись злословить самого Юпитера, именуя его не иначе, как «отцом колод и породителем коряг». Вскоре среди лягушек завелись особые предводители - жабы, которые даже вывели закон, утверждающий о том, что каков царь, таков и пославший его Бог. А раз божество стало ни к чему не пригодно, надобно призвать его на жабий суд и решать судьбу по их жабьему разумению.

Когда до всемогущего олимпийца дошли их богохульные разглагольствования, Юпитер, не долго думая, отправил к ним нового владыку - питавшегося лягушками Змея… И что за чудо? Сквозь бесконечные стенания смерти и непроглядный ужас жизни, в одночасье постигшие лягушек, громовержец услышал вначале нестройные, а затем уверенно встающие над болотом гимны, прославляющие милостивого повелителя Змея, и восхваляющие божественную мудрость Юпитера!

Подобное откровение так взбудоражило пребывавшего в алхимическом забытье генерал-губернатора, что он вначале ощутил страшный зуд в носу, затем приоткрыл глаз, а после, каким-то совершенно невероятным образом сумел увидеть восседавшую на нем преогромную, отдающую зеленым отливом, муху, которую в просторечье отчего-то принято называть лягушкоедкой.