Михаил Строганов – Московский завет (страница 26)
«Каждую весну да осень в ночи полнолуния их полуистлевшие останки все так же танцуют и блудят, а после нежат свои гнилые кости в лунном свете. Бабы-то их, тьфу, срамота, говорить и то погано… В дни равноденствий на Воробьевых горах свершаются ассамблеи духов, сиречь пляски смерти, точь-в-точь как на старинных латинских гравюрах. В предводителях у них никто иной, как чернокнижник и сенатор Яков Вилимович Брюс!»
С благоговейным страхом шептал Платон генерал-губернатору, хорошо понимая, что за эти слова он может быть в мгновение ока обвинен не только в ереси, но и в государственной измене, расстрижен и до конца своих дней в лучшем случае заключен в монастырскую тюрьму, а то и вовсе законопачен в шлиссельбургскую крепость.
Да и генерал-губернатор непременно бы донес на митрополита, но, желая провести в Москве театрализованную постановку апокалипсиса, крайне нуждался в поддержке московского духовенства. Для чего он не просто с интересом выслушивал россказни митрополита, но и всячески потакал Платону. Даже приказал полицмейстеру Брокеру пороть и сажать в тюрьму доносивших на попов обывателей.
Ростопчин знал, что он становится пособником в распространении крамолы и жутких обывательских суеверий, но грядущая слава затмевала в его глазах возможные неприятности. К тому же, что на самом деле мог сделать государь «буффону при дворе императрицы Екатерины, сумасшедшему Федьке», который верой и правдой служил его батюшке? Отправить в отставку, но так и это ничто по сравнению с всероссийской, нет европейской, даже с мировой славой!..
Очнувшись и обнаружив себя распростершимся на берегу лесного озера промокшим до нитки, Ростопчин вымыл в черных водах перепачканное илом лицо, и подумал: «Ирония Судьбы! Москва полыхает, а ее генерал-губернатору обсушиться негде!»
Словно ночной вор, генерал-губернатор крадучись пробирался через поросшие кустами Воробьевы горы. Несмотря на осторожность, он раз за разом цеплялся за переплетавшиеся змеистые корни, падал, оглашая сонные окрестности отборной мужицкой бранью.
Отсыревшие сапоги гадко хлюпали и безжалостно терли разбухшие ноги, а промокшая одежда мерзко прилипала к телу, напоминая генерал-губернатору лягушачью кожу. Ростопчин, обнаруживая в этой ситуации очередную иронию Судьбы, снова усмехнулся: «Настоящие лягушатники теперь поджариваются в Москве, а тот, кто додумался их запечь в русской печке, сам превращается в жабу!»
Неожиданно Федор Васильевич почувствовал на себе взгляд, сверлящий его спину из-за разросшегося куста бузины.
«Чего доброго волк или кабан, ошалевший от Московского дела, - с тревогой пронеслось в голове. - Теперь затаился и думает, как бы мне в загривок вцепиться или клыками поддеть».
Граф огорчился, что не сообразил прихватить с собой охотничий нож, который можно приспособить на дрын и так орудовать не хуже рогатины. Бежать было никак нельзя, и, подбирая с земли сучковатую палку, Федор Васильевич угрожающе покрикивая «ач-ач!», пошел на бузину, полагая при этом, что волк незамедлительно даст деру, да и кабан поспешит убраться по-добру, по-здорову, если залег один, без поросят.
Едва Ростопчин сунулся к кустам, как из них показался обряженный в овчинный полушубок седовласый дед, сжимавший в руках-корягах нелепый мушкетон с огромным раструбом.
«Партизаны!» - обрадовано подумал генерал-губернатор, и он немедленно придал своей фигуре вид важного государственного лица.
- Здравствуй, братец! – покровительственно воскликнул граф, протягивая старику руку не то для пожатия, не то для поцелуя. - Я ваш главнокомандующий, а посему незамедлительно веди к своему командиру!
- Будет сделано, - отчего-то рассмеялся дедок, обнажая во рту редкие кривые зубы. - За тем и присланы!
Не произнеся более ни слова, он навел на Ростопчина мушкет, потом грохнул выстрел и, вырвавшаяся с ужасным завыванием из воронкообразного ствола большая еловая шишка тут же поразила опешившего генерал-губернатора в голову.
У Федора Васильевича поплыло в глазах и немедленно стало смеркаться, затягивая окрестности в непроглядную пелену ползущего по низинам тумана.
В мгновение ока пропала березовая роща с обрушенным оползнем склоном, следом исчез поросший кустарником овраг, бесследно растаял заваленный мшистым валежником, даже злополучный куст бузины и тот сгинул.
Последним, что осталось в потухающем взоре графа, была черная воронка ствола, за которой, осиянный лунным диском, неистово хохотал злокозненный старик. Только теперь вместо прежнего седовласого лика, на плечах, отливая лунным светом, хищно скалила зубы огромная щучья голова, а вместо рук мушкетон сжимали неимоверного размера когтистые лапы ворона.
- Вы бы, ваше превосходительство, глаза не пучили, а подали человеку на бедность, - осклабилась щучья пасть. - Намедни проезжавший Неаполитанский король мне полновесный золотой жаловал, а с вас, как с соотечественника, я бы серебряным рублем не побрезговал. Только меньшиковскими деньгами брать не стану, там серебра с четвертушку, а мышьяк, что осина, мне и даром не надобен!
Ростопчин инстинктивно потянулся за рублем, может, просто всплеснул руками, потому что потускневший мир стал переворачиваться и растрескиваться подобно лопнувшему под ногами тонкому льду.
«Боже, в какое чрево кита меня забрасываешь?»
Генерал-губернатор попытался молиться, но едва прикоснулся пальцами ко лбу, как реальность выгнулась дугой и лопнула, разлетаясь по Воробьевым горам тысячей осколков.
- Где пичужка ни летала, а нас не миновала! - ехидно заметила щукоголовая бестия, принимаясь вязать ноги генерал-губернатора лыковой веревкой.
На шум стрельбы из ночного полумрака выползла еще пара странных существ, внешний вид которых не вписывался ни в какие разумные рамки. Один был огромного размера комаром, но со светящимся, как у светлячка, и почему-то медвежьим брюхом. Второй был увенчанный оленьими рогами пнем на рысьих лапах и отчего-то с погрызенным волчьим хвостом.
- Смотрите-ка, мы пока мух из паутины выуживаем, кого добыл Пусторосль! - Завистливо возмутился рогатый пень, привставая на задние лапы, а передние, упирая в поросшие лишайником косматые бока. - Нам тоже эполеты надобны! И мы в генералы помышляем выбиться!
- Иной стреляет редко, да попадает метко, - довольный собой съязвил щукоголовый. – А вам, обалдуям, всяка рыбка хороша, коли сама на уду пошла!
- Вот как возьмем, да самого сейчас вздуем! - неожиданно тонким для массивного брюха, почти звенящим голоском пропищал светящийся комар. - Будет тебе забава по оврагу чешую собирать!
Бестии расхохотались и, принимая устрашающий вид, стали напирать на щукоголового Пусторосля.
- Лучше по-хорошему отдай графа с эполетами и ворочайся под куст бузины! – Потрясая рогами, проскрипел пень. – Иначе насажу на рога и буду так по лесу таскать, пока не подвялишься…
- Осади-ка, лесной дядя Микола Дуплянский, и ты, Попутник, повороти брюхо, а не то разом шишкой пальну! - злобно огрызнулся Пусторосль, поочередно наводя мушкет то на одного, то на второго завистника.
- А ружьишко-то не заряжено! - радостно пропищал Попутник, обращая хобот к приготовившемуся бодаться пню. - Я брюхом-то посветил и все выведал, так что палять в нас вовсе нечем!
При этих словах щукоголовый размахнулся что было силы и заехал мушкетоном по направленным на него рогам. В тот же миг бестии яростно накинулись друг на друга, переплетаясь телами в жестокой схватке. При этом исключительно резво носившийся в воздухе комар обнаружил новую особенность, а именно выпускать из медвежьего брюха огромное костяное жало, и ловко им орудовать, наподобие рапиры.
Не помня как, ополоумевший генерал-губернатор, сбросил еще не завязанное узлами лыко и, воспользовавшись благоприятным моментом, со всех ног бросился прочь от этого проклятого бесовского места.
Насилу выскользнув из погибельных бесовских силков, Ростопчин первым делом выбрал безопасный, хорошо просматриваемый бугор, затем сломал молодую осинку, подобранным острым камушком содрал с нее кору и обтесал в довольно увесистый кол.
Найдя цветущий чертополох, и вовсе обрадовался ему как ребенок. Исколов руки, таки выдрал с корнем, наматывая на кол мощный колючий стебель. Получилась внушительного вида палица с заостренным концом, которую Федор Васильевич незамедлительно назвал бесобоем. Пурпурный цветок чертополоха граф любовно приспособил на груди, прикрепляя наподобие орденской звезды.
Налюбовавшись своей новой наградой, Федор Васильевич понемногу начал осознавать, что он решительно начал сходить с ума. Какие на Воробьевых горах могли встретиться бесы со щучьими головами, рогатыми пнями и светящимися гигантскими насекомыми?
На самом деле он всего-навсего упал с большой высоты в озеро. Там, по всей видимости, увидел плавающего щуренка, когда же выныривая, боролся с водой, наверняка приметил над собой поганый рой кровососов. Потом, уже на берегу, еще не оправившись от потрясения, верно, упал и хватился со всего маху головой о пень.
«Вон, какая шишка подставлена, - подумал граф и ощупал разбитый лоб. - Теперь все обошлось, я в своем уме и никакие бесы на моем пути более не предвидятся!»
Согласясь со своими же доводами генерал-губернатор повеселел, но сделанное с усердием грозное бесобойное оружие на всякий случай решил не выкидывать. Мало ли кого можно встретить ночью на Воробьевых Горах. Кто знает, где притаился волк, или куда залег кабан. Одним словом, добрый дрын в неспокойное время вдобавок к нехорошему месту лишним никогда не будет!