Михаил Строганов – Московский завет (страница 23)
Он вспоминал каждую, казавшуюся раньше незначительной деталь, указывал всякую мелочь, потому что где-то ранее слышал о том, что дьявол скрывается в мелочах.
Так, например, подробно расписал перешептывание лакеев о необыкновенной близости супруги генерал-губернатора Екатерины Петровны с аббатом Сюрюгом. Касторский также указал на достоверные слухи о том, что Екатерина Петровна тайно перешла в католичество и теперь склоняет к этому детей, а господин аббат тайно исповедует и причащает графиню по латинскому обряду.
Однако же, все эти сплетни были только первой кляксой, разминкой в его грандиозном плане очернения Ростопчина. О самом главном, то есть о «возможной государственной измене и политическом заговоре» генерал-губернатора и состоящих при нем московских властях, Касторский решил изложить в заключении рапорта. Причем Николай Егорович хорошо отдавал себе отчет в том, что свои мысли следует изложить предельно недвусмысленно, но поостеречься с подробностями, чтобы случайно не навлечь каких подозрений и на себя.
В коротких, но убийственно опасных строках он с возмущением отмечал, что даже в присутствии слуг Екатерина Петровна открыто восхваляла и политический строй Франции, и непобедимую мощь ее армии, да саму гениальность Наполеона. Неуемная генерал-губернаторша подтверждала правоту своих слов тем обстоятельством, что власть Наполеона благословил сам Папа Римский, и воссел он на престол красиво и благородно, что достойно искреннего восхищения…
На этих словах Николай Егорович хотел закончить, но, поразмыслив, как бы такие заявления не сочли и за его мысли, решил смягчить концовочку, добавляя против Ростопчина неприятные, но менее дерзостные обстоятельства.
Он с удовольствием указал все случаи, а так же присутствующих при этом лиц, когда Ростопчин лестно отзывался о правлении Павла и дурно про Александровские начинания. Не забыл упомянуть о том, что однажды генерал-губернатор назвал императора Павла последним рыцарем, а вот Александра шутя, обрядил в напыщенные фармазоны, которого недостаточно секли в детстве.
Не без удовольствия перечитав рапорт, подполковник Касторский счел его превосходно написанным по форме и глубоким по содержанию.
«Какое коварство и черная неблагодарность в сердце у этого мерзавца Ростопчина! Переложить слова в поэму, так станут переписывать и заучивать наизусть. - восхищенно подумал о своем рапорте начальник фельдъегерской службы. - Всех бы научить по такому образцу доносы писать, цены бы тем доносам не было!»
Касторский аккуратнейшим образом сложил лист вчетверо и спрятал в потайной карман мундира. Затем, любовно поглаживая и проверяя, не топорщится ли карман, с усмешкой посмотрел на висящий в тяжелом багете портрет Ростопчина:
«Это, Федор Васильевич, козырной туз в моей с вами партии. Вас он оставит с носом, меня же озолотит и выведет в генералы, а то и вовсе сделает графом!»
Глава 13. Огненное пришествие
С наступлением сумерек Вороново ожило, наполнившись мужскими и женскими голосами, лаем собак, фырканьем лошадей, запряженных в большие и малые повозки. Дворы и парки расцветали десятками разожженных костров, где в огромных медных чанах тут же варился пунш, вокруг которого разбивались биваки. К кострам то и дело подходили люди, принося новые ящики с вином и ромом, вслед за ними поднимался ввысь пряный и пьяный дух, щедро сдобренный ароматами корицы с лимоном, приправленный сладко-горьким привкусом жженого сахара.
Словом, в этот вечер Вороново напоминало расположившийся кочующий цыганский табор. Но если бы окутанное сумерками имение увидел поэт, то в его возбужденном воображении явились картины великих исторических событий, когда движимые рукою Провиденья народы, сорвавшись со своих обжитых мест, ринулись навстречу своему неизвестному будущему.
Генерал-губернатор не хвалился и не пугал, когда обещал за половину дня организовать великий исход из своей вотчины. Теперь в его словах о том, что к ночи имение должно быть пусто и предано огню, не сомневался никто.
В минуты захода солнца над его землей, Ростопчин решил устроить великое прощание с прошлым. Оттого и полыхал в чанах огненный пунш, и нескончаемо текла по венам собравшихся на биваках живительная влага, разнося по людской крови огненное причастие, благословляя их в новую жизнь.
- После сегодняшней ночи ничто не будет по-прежнему. Москва сгорит в огне пожарища, а вместе с ней и весь старый мир!
Многозначительно провозгласил Ростопчин. Приглашая присоединиться к тосту, поднял стакан с пуншем над головой.
- Проснувшись утром, не то что Россия, но вся Европа станет другой!
- В этом, любезный Федор Васильевич, исключительно ваша заслуга! - Леппих нагло засмеялся и с удовольствием двинул своим стаканом в стакан генерал-губернатора. - Однако и мы, скромные работники, вам чуть-чуть помогли провернуть эту затею!
- Ну да, ну да, - нехотя отмахнулся от немца Ростопчин и, переводя тему подальше от чужих заслуг, вдруг сказал. - Странная все же страна, Китай…
- Это почему же? - с непривычной для себя наглостью возмутился начальник фельдъегерской службы и, демонстрируя саму себе небрежение к Ростопчину, фривольно заметил. - Попрошу объясниться!
Возбужденный генерал-губернатор не замечал ни нарушения субординации, к чему был всегда чрезвычайно щепетилен. Не обратил он внимания и на изменившуюся тональность произносимых подполковником слов.
Всеми мыслями Федор Васильевич уже оседлал огнедышащего дракона и несся в Москву на его крыльях, сияющих в лунном свете. В неуемных фантазиях Ростопчин смаковал, как выпустит из ужаснейшей пасти первый столп огня, пожирая деревянные застройки. Как загудят кирпичи, когда огненными языками станет он лизать стены сонного Кремля, приводя в ужас Наполеона с его хваленой армией и вселяя благоговейный трепет в сердца верных россов. Федор Васильевич так увлекся своими грезами, что, опорожнив стакан пунша, вполголоса невольно напел уже переправленный под себя гимн Гавриила Державина:
Гром победы, раздавайся!
Веселися, храбрый Росс!
Звучной славой украшайся.
Корсиканца ты потрёс!
Однако Касторский уступать своего вопроса не хотел, желая за прощальным пуншем приучить себя не трепетать перед лицом генерал-губернатора, убедившись, что он не обитающее на Олимпе божество, а такой же грешный червь, как и все остальные.
- Просим ваше превосходительство, объяснится про Китай! - нагло выкрикнул начальник фельдъегерской службы, подсовывая под нос лакея пустой стакан.
- Да, да, Федор Васильевич, поясните, очень ждем! - охотно поддержал подполковника Леппих.
- Какой право вздор, весь этот Китай… - отмахиваясь, сказал Ростопчин, махом выпивая огненный пунш. - Что ж, господа, если настаиваете, тогда извольте!
Он бодро встал, потребовал наполнить стакан пуншем и, отойдя от костра так, чтобы был виден всеми, торжественно объявил:
- Китай изобрел порох! Но кто додумался им стрелять? Правильно, европейцы. Оттого они и господствуют над всем остальным миром! В Поднебесной придумано шествие с драконом! Но чей гений решил соединить его с аэростатом, ракетами и греческим огнем? Да, господа, это я, генерал-губернатор Москвы, потомок потрясателя вселенной Чингисхана!
Ростопчин схватил стоящую бутылку с ромом и яростно плеснул из нее в костер, отчего пламя, взревев, взметнулось к небу.
- Сегодня мой предок будет торжествовать в аду, потому что совершу жатву, достойную его имени!
Находившиеся на биваке опешили, даже осмелевший подполковник Касторский и тот растерялся. Один только Франц Иванович, проникнувшись торжественностью момента, зааплодировал и зачем-то выкрикнул: «Браво!». И вслед за тем: «Брависсимо!»
- Однако будет еще вопрос! - Подступился неуемный подполковник. - За вами, Федор Васильевич, числится должок!
- За мной? - искренне удивился генерал-губернатор, но не вызывающему нахальству опьяневшего начальника фельдъегерской службы, сколько тому обстоятельству, что он может быть кому-то должен.
- Не далее как вчера вы обещали мне с герром Леппихом объяснить расположенную в аллеях престранную аллегорию, которую изволили именовать «Круговоротом суток». Какую такую ценность может представлять для нас бесконечно вращающийся волчок времени? Итак, мы ждем!
- Вот вы о чем! На самом деле аллегория посвящена не смену дня и ночи, а принципам власти, с помощью которых боги всегда будут управлять людьми, а посвященные распоряжаться жизнями профанов. - В порыве дурной откровенности и отчего-то смеясь сказал Ростопчин. - Суть аллегории, господа, вот в чем. Чтобы управлять паствой, надо держать ее в неведении, но время от времени подкидывать ей нехитрые житейские вопросы и простецкие бытовые задачи. Мудрость в том, что решением оных должны стать не ответы, а новые вопросы и задачи, соответственно с возложением на их пустые головы новых бремен и забот! И так до гробовой доски, до бесконечности, и даже до края времен, пока род сей не перейдет! Пока он еще существует, пусть сам с остервенением кружит в вопросах, старательно решает задачки и неугомонно бежит за ответами, словно ослик у жернова.
Касторский удовлетворенно кивнул головой, затем даже поклонился, но незаметно для остальных ощупал потайной карман, в котором предусмотрительно припрятал донос.