Михаил Строганов – Московский завет (страница 22)
Касторский неожиданно припомнил, как инспектировавший строительство аэростата полицмейстер Брокер утверждал, что лучшим средством от меланхолии почитает ром и хороший табак.
- Стакан рома, - обретая прежнюю твердость голоса, ответил подполковник. – Да, голубчик, потрудись-ка набить бриаровую трубку.
Николай Егорович повалился в белоснежную постель и с удовольствием раскинул руки в стороны. Кошмар исчезал из его сознания стремительно, представляясь нелепейшим ночным вздором, причина которого заключалась в расстроенных нервах да несварении желудка, но никак не из-за нелепой скульптурной аллегории.
«Если аэростат все же полетит и пожжет Наполеона, наверняка стану полковником, - рассуждал Касторский о том, чему суждено быть в ближайшие дни. - А если нет… Тогда самое время подыскивать покровителей в штабе. Пока Наполеон будет сидеть в Москве, а французы мародерствовать и делить награбленное, необходимо встретиться со всеми недоброжелателями Ростопчина. Донести, что по корыстным интересам генерал-губернатор саботировал строительство воздушного флота. Пускал в глаза пыль, тем временем разворовывая казенные ассигнования…»
Поразмыслив о казенных деньгах, Касторский пришел к выводу, что этой темы не стоит касаться вовсе. Не потому, что высокое начальство спросит: «Куда же вы, начальник фельдъегерской службы, раньше смотрели?» Просто денег ушло болезненно много, и погрели на них руки слишком многие…
«Будет много лучше сказать, что таким образом генерал-губернатор пытался сместить Кутузова и самому влезть в руководство армией. Все же знают, как завидует Ростопчин Михаилу Илларионовичу. И как люто его ненавидит. - Резонно подумал Касторский и улыбнулся такому обороту своих мыслей. - Тогда и голова не полетит с плеч, и чин полковничий достанется в любом случае».
Довольный составленным планом Касторский встал с постели, отряхивая остатки нелепого сна. Одним духом выпил принесенный лакеем ром и с наслаждением затянулся трубкой, которую слуга предусмотрительно успел раскурить.
Мир, полный возможностей, лежал у ног фельдъегерского подполковника и начинался он здесь, в построенном архитектором Львовым главном усадебном доме поместья Вороново.
Из распахнутого в парк окна веяло нежной прохладой бабьего лета, приносящего с собой пряные ароматы увядающей листвы.
Небо начинало светать. Близился рассвет.
С наступлением утра дворец захлестнули суета и генерал-губернаторские крики. Безуспешно прождав полицмейстера с донесениями всю ночь, Ростопчин впал в совершеннейшую ярость и по своему обыкновению, принялся ее вымещать на слугах.
- Всех пожгу, сукины дети!
Федор Васильевич в наброшенном на мундир халате без устали раздавал тумаки челяди, при этом, умудряясь отхлебывать из фарфоровой чашечки свежесваренный кофе. Когда бодрящий напиток заканчивался, возникал расторопный лакей с изящным кофейничком, тут же наполнял опустевшую чашечку генерал-губернатора, а затем так же бесследно исчезал. Слуги в ужасе сновали по дворцу, толком не понимая, что от них требуется, и что надо делать.
- Развелось бесполезное семя, словно сорняки. Сгоню в клетушки, законопачу наглухо, окроплю святой жижей Леппиха и поджарю к чертовой матери! - Ростопчин грозно топал ногами, отчего темп беготни моментально увеличивался вдвое. - Вас, дармоедов, одним махом с этого на тот свет спроважу! Хотя бы на поминки тратиться не придется. Даром по ветру пущу!
Вышедшие на крики из своих комнат англичане Роберт Вильсон и лорд Терконель, слывшие английскими шпионами оттого любезно приглашенные Ростопчиным квартировать в Вороново, с интересом наблюдали за варварской традицией русских бар устраивать утренние холопьи садки, напоминавшие состязания борзых в резвости и злобности.
Когда кофе закончился, слуги вразумлены и разогнаны по своим делам, Федор Васильевич закрылся в кабинете с англичанами, строго-настрого приказав нипочем его не тревожить, разве лишь в том случае, если в Вороново явится полицмейстер.
Наблюдая устроенный графом разнос, начальник фельдъегерской службы невольно представил, какая участь ожидает его самого, если он себя не обезопасит от власти «сумасшедшего Федьки». Вспомнив екатерининское прозвище генерал-губернатора, Николай Егорович улыбнулся, убеждаясь в том, насколько верным было его решение написать на Ростопчина донос.
«Только вот кому писать? Может, Аракчееву? С Алексеем Андреевичем они некогда приятельствовали, затем между ними как будто пробежала черная кошка. Теперь, внешне сохраняя любезность, они люто ненавидят друг друга. Однако, как ни крути, ягодки одного поля, а ворон ворону глаз не выклюет… - Терзаясь в размышлениях, Касторский нервно заходил по комнате. – Можно попробовать донос адресовать Кутузову, но старик сейчас занят другим, да и не жалует доносчиков…»
Тут Николаю Егоровичу пришел на ум простой и гениальный ход решения его задачи: вначале написать сам донос, а место сверху, для обращения, оставить незаполненным, вакантным.
«Вписать-то его пустяшное дело, хватит и пары минут, можно и на коленке, - деловито рассуждал Касторский. - Подписал и раз, сразу с бумагой на доклад!»
Еще подполковник подумал, что разумнее донос переименовать в рапорт. Так и звучит благозвучнее, и делу добавляет лишнего веса. Дескать, суть происшествия доведена до сведения начальствующего лица исключительно в интересах службы, а не своего оправдания ради.
Идея Касторскому понравилась, воодушевяя на сочинительский труд. Не мешкая, начальник фельдъегерской службы достал лист бумаги, взял в руки перо, обмакнул в чернила и, отступив от верхнего края пару дюймов, каллиграфическим подчерком вывел слово «рапорт». Отложил лист, полюбовался. Хорошо написал, красиво. Но вот о чем писать дальше представления не имел.
Конечно, рапорт можно начать с того, что Ростопчин разворовал вверенную ему московскую казну и прикарманил значительную часть внесенных на борьбу с Наполеоном пожертвований. Немного поразмыслив, решительно отверг этот план изобличения генерал-губернатора.
«Кого же удивишь воровством на государственной службе? И так всем прекрасно известно, что ворует всякий, кто может. Государь наш никогда скуп не был. В худшем случае, пожурив, простит казнокрада. Сам Петр не раз миловал Меньшикова, а уж тот воровал не мелочась!»
Действительно, при внимательном рассмотрении идея оказалась слишком мелочной, оттого скверной. К тому же угрожала проверкой самому составителю рапорта - Касторскому. Каждому службисту хорошо известно, что если кого захотят в чем уличить, да копнуть поглубже, так и суда не надо, хоть сразу на вечные времена в Сибирь законопачивай!
Начальник фельдъегерской службы, как человек благоразумный, не хотел отдуваться за бесцельно потраченные и украденные на строительстве аэростатов казенные денежки. Суммы списаны немалые, поди, разберись на что? Ни в коем разе нельзя разоблачать кражи государственных денег. Иначе самого объявят первейшим плутом и вором. Неважно, прав ты или виноват, но после этого вовек не отмоешься.
Николай Егорович с досадой бросил перо на стол, при этом сажая на лист со словом «рапорт» жирную кляксу. Не успел он расстроиться погубленной бумаге и усмотреть в происшествии дурную примету, как его мозг пронзила догадка, направляющая ход мысли совсем в иное русло.
«Одно лишь пятнышко, а лист более к серьезным вещам непригоден!» - Касторский хитро улыбнулся, предвкушая свое грядущее торжество. Он схватил перо, снова обмакнул в чернила и с силой тряхнул на лист: «Два пятнышка - лист испорчен, тря пятнышка - вовсе в печь!»
Конечно, император Александр все делал, чтобы выглядеть идеальным государем, однако ему никак не удавалось избавиться от терзавшей его душу слабости. Александр панически боялся измены. Не прекращавшимся кошмаром стал предательски задушенный гвардейцами отец. Император, умерший собачьей смертью в петле, и не отмщенный за это! После позорной смерти все, все делали вид, что ничего особенного не случилось, или, по крайней мере, они уж точно об этом ничего не знают. Ведь случилось, и все знают! Прежде того, все перед Богом клялись за императора не жалеть живота!
Но горше всего было императору Александру оттого, что русские офицеры уважают и даже боготворят Наполеона, почитая его военным гением, а своего собственного государя считают сиятельным бездарем, внуком великой бабушки, вошедшим на престол по трупу отца…
«Вот куда надо метить! Презрение, измена и заговор, суть три карты, которые ознаменуют мой триумф! - Касторский вытер пробившийся на лбу пот. - Хвала изменникам и предателям! Слава проклятому Наполеону!»
Николай Егорович возбужденно прошелся по комнате, подошел к распахнутому в парк окну и, с удовольствием вдыхая идущий с аллей осенний дух, восторженно ударил ладонью по раме: «Да, да, тысячу раз, да! Именно измена! Тот, кто изобличит предателя, станет верным другом государю. Не случайно свой ближайший круг император именует «молодыми друзьями». Так и я не стар! С удовольствием пополнил бы их тесный дружеский круг! Затем, если доверит государь, так своими руками, каленым железом стану выжигать болтунов! Восхищались бы у меня Наполеоном, болтаясь на дыбе…»
Касторский возвратился к столу, достал чистый лист бумаги, отступил от края два дюйма и снова каллиграфическим подчерком вывел слово «рапорт». Только после проделанной операции стал подробно описывать обо всем, что ему довелось подсмотреть и подслушать за полгода проживания в доме Ростопчиных.