Михаил Строганов – История и поэзия Отечественной войны 1812 года (страница 56)

Тогда Мамай, почитавшийся человеком великого ума и приобретший славу знаменитого полководца как в оборонительной и наступательной войне, так в управлении большими движениями войск, в составлении искусных предначертаний и в изобретении различных оборотов воинских, сей Мамай, получив справедливые известия о превосходном ополчении россиян, возымел совсем другие мысли о качествах и достоинстве полководца русского.

Димитрий же, осмотрев внимательно оба крыла и средину своего воинства, учредя передовое войско и сторожевой полк (арьергард), совокупил все запасные дружины вместе и разослал разные отряды по разным сторонам для скрытных наблюдений, чтоб совершенно отнять у неприятеля возможность окружить или обойти распространенные его строи. Сам же, между тем, видя себя на крепком и выгодном месте, решился, возложа упование на Бога, стоять на оном неуступно и, встретя неприятеля грудью, биться до смерти за честь и свободу Русской земли».

Вот перевод. Он, конечно, весьма несовершенен, но, по крайней мере, в нем нет уже ничего для русских непонятного. Восемь французских оборотов, или галлицизмов, и несколько десятков иностранных слов изгнаны из строк, которыми было завладели. Счастливы будем мы все, если вместе с словами успеем изгнать и дух того народа, который, неся меч и цепи, опламенил и окровавил священную землю Отечества нашего!

Но уже занимается заря свободы словесности и нравственности нашей.

Скоро услышат верные сыны России, что выступил, ушел, вырвался, убежал, как лютый Катилина из древних стен Рима, сей заражавший нас пагубой дух! — Сим оканчивается мое письмо.

Теперь посмотрим, что говорит о намерении и переводе моем г-н издатель[99]. Рассуждая о первом, он удостоверен, что сего и в целый век сделать невозможно. Не в век, так в два, только б сделать! Насаждая юные ветви, которые со временем должны быть величественными древами, всякий, кто имеет чувствительную душу, с удовольствием повторит с прекрасным поэтом: «Не нам, так детям пригодится!» Впрочем, это еще весьма большому сомнению подвержено, точно ль нужно столь много времени, чтоб очистить воинский слог наш от иностранных речений. Мы имеем пред собою свежие примеры противного: давно ль говорили у нас: триангул, сирконференция, конференция, експеримент, елемент, фермантация, проблема, стратагема и проч. и проч.? Теперь говорят: треугольник, окружность, совещание, опыт, стихия, брожение, задача, военная хитрость и проч. и проч.[100]

«Сильное желание ускорять во всем успех!» — так говорят восточные мудрецы. Послушаем их, и чем усерднее будет желание наше, тем вернее успех. — Когда реки после весенних разливов, в которых утопали окрестности, вступают опять в берега свои, жители ближних сел усердно сходятся очищать с полей и нив нанесенный разливом сор: уже нет врагов, нашедших на нас, подобно бурным водам, но во нравах и словесности остался от них сор, который надлежит истребить, дабы гниением своим не произвел он заразы.

«Но, — говорит издатель, — когда сие сбудется (что слог наш от иностранных речей очистится), тогда язык русский будет еще более дик, нежели ныне при помощи слов иностранных». — «Отчего русский язык одичает, когда в нем останутся одни только русские слова? — Этого, признаюсь, я не понимаю!..» — «Какой из иностранных языков мог обойтись в технических выражениях без пособия языка чужестранного?» — так говорит издатель. Но где ж, скажем и мы в свою очередь, где так слепо и без всякого разбору, как у нас, принимают все иностранные слова[101] и часто даже те, которые нетерпимы и в собственных наречиях своих?

Рассматривая предложенный мною образец перевода с полуфранцузского на чистый русский язык, издатель говорит: «Делать генеральный смотр всей армии г-н Глинка выражает так: осматривать все рати вместе». Я сказал все рати, применяясь ко временам Димитрия Донского[102]. Ныне можно сказать: общий смотр войск; тогда и слово генеральный, по желанию г. издателя, в точности выражено будет. Сделать форсированную рекогносцировку перевел я: напасть в превосходных силах. Издатель восклицает: совсем не то! Пусть и не то, да понятно! А многие ль поймут, что такое форсированная рекогносцировка! — Выражение сие в собственном языке своем новоприбылое: оно современно словам centralisation, démoralisation, fusilliades, mitraillades и прочим, которые, по словам одного из лучших нынешних фр<анцузских> писателей Прата, приличны только революционному лексикону.

Ужли мы все сии слова должны оставить без перевода и писать только русскими буквами: сантрализация, деморализация, фюзильяд, митральяд и проч. и проч.

Притом же reconnoissance forcée и на французском языке не из самых правильных выражений, ибо forcée (вынужденное) относится более к обозрению (à la reconnoissance), нежели к неприятелю, тогда как всякий разумеющий военное дело знает, что не обозрение бывает чем-либо вынуждаемо (forcée)[103], а неприятель вынуждаем бывает дозволить себя обозреть: C' est l' ennemi, qui est force´ de se laisser reconnoitre[104]. Но чем же можно принудить неприятеля к таковому дозволению? Нападением на него в значительных силах: вот что и оправдывает перевод мой. Далее: издателю не нравится, что я вместо ведеты и пикеты сказал: находящиеся впереди небольшие отделения войск. Всякая вещь, говорит он, должна иметь свое имя, — против этого ни слова! Ве-деты и пикеты, вероятно, и будут названы по-русски в новом военном словаре. Я согласен с г-ном издателем, что, поверяя одну речь другою, не совсем ловко говорить: дежурный генерал объехал все небольшие отделения войск вместо: объехал ведеты и пикеты; но ничуть не странно сказать: генерал объехал передовые или отводные караулы, обозрел притины, осмотрел конных и пеших часовых или просто передовую цепь. А все это будет сказано по-русски, следовательно, понятно для всякого! Издатель говорит: «Свернуться в колонну переведено: сомкнуться в общий строй». Что ж тут худого! Он продолжает: Стало быть, надобно говорить: неприятель нападал общими густыми строями? (Вместо густыми колоннами.) Не именно так, но есть случаи, когда можно сказать: «Видя, что ничего не выиграет тут густым строем (колоннами), неприятель начал действовать врассыпную». В этой речи ничего не будет странного.

Военное искусство и построение колонн было известно гораздо прежде, нежели существовал и язык и народ французский: первое преподавалось еще в академиях Афинских, а последнее употребляемо было спартанами и имело свое имя на языках древних. Сие воинское построение с тех только пор получило название colonne, когда вошло во Францию: следственно, с переходом в Россию должно быть оно названо по-русски. — «Князь же Великий Димитрий отпусти брата своего Владимира дорогою на Брашево, а князей Белозерских деревенскою дорогою, сам же пойде на Котель дорогою». Вот как, по сказанию одного из древних летописцев, выступили русские из Москвы к Коломне, идя сражаться с Мамаем к Дону. Они шли тремя разными путями к одной цели (так ходят и теперь); шли они толпами, но толпами, конечно, правильными: стало быть, колоннами! Отыщите, как называли они тогда сии толпы или густые построения своего строя, и тогда у вас будет чем заменить нерусское слово — колонна (colonne). Донские войска и теперь называют колонну кучею; они говорят: стройся в густую или редкую кучу. Фрунт называют они лавою, а каре клеткою. Я отнюдь не говорю, чтобы перенимать от них сии слова, но не худо бы подражать похвальному старанию их не иметь чужестранных выражений в наречии своем. — Формальная атака переведено: открытое нападение. Издатель ставит тут удивительный знак (!). Чему ж тут удивляться?

Нападение может быть и скрытое; формальная атака значит противное сему, а потому ей и приличнее первое выражение. — Фальшивая демонстрация в переводе: ложный поиск. Как же иначе? Но перевод этого выражения не нравится издателю: он непременно хочет, чтоб мы говорили: фальшивая демонстрация; говорить совсем не диво, да многие ль понимать нас будут[105]. — Официальное донесение — не мог выразить никак! — восклицает издатель, а мне кажется, если б только захотел, то, конечно б, мог; я бы сказал: достовернейшее донесение; сказал бы, может быть, и еще лучше. Но я переводил не слово в слово, и совсем не с таким тщанием, как предполагает издатель, а просто, наскоро: потому что занимался сим делом урывком от других, по службе моей важнейших дел. Да пусть бы себе и не мог выразить: какая ж в том беда! Один открыл путь, другой достигнет цели. Не искусство и ученость, но только усердие к общей пользе хотел я показать: в первых двух готов уступить всякому, в последнем — никому! Усердный русский ратник, истребив во время нашествия столько французов, сколько силы и способы ему дозволяли, вопиет к соотечественникам: «Искорените и последних! изгоните всех врагов из Русской земли: они разоряют и позорят Отечество наше!..» Так он взывает, и кто станет упрекать его за усердное воззвание сие? — точно то же сделал и я. — Я сделал что мог: представил странность и неуместность французских слов в военном русском слоге, истребил несколько галлицизмов, одним словом: я начал, а довершить предоставляю всякому, кто истинно любит Отечество и богатое красотами слово свое. — Г-н издатель исповедует, как он говорит, во всем правила свободной системы. Он хвалит терпимость: кто же и не похвалит ее? Кому не мила свобода?