накрывши дом, гасила окна,
стучалась в форточку: «Пусти!»
Но я был светел, и светил
единственным окном Тебе.
Мой подбородок голубем в руке
твоей. С сознанием греха,
с последней строчкой этого стиха
уходишь ты…
Есть женщина, судьбою невесома,
что задержалась на моём плече
листом осенним, стрекозой крылатой.
Ладонью я хотел накрыть
своё плечо. Но испугался
крыла сломать,
плоть осени разрушить.
Есть женщина, которая ушла
от моего плеча к плечу другому.
Всё будто бы.
Да разве под рубахой
там, на плече, саднит и кровоточит,
и почему-то заживать не хочет.
Каких ещё искать решений
в судьбе налаженной твоей –
когда тебе так много дней,
и так немного ощущений?
Как наше жгучее, вот это,
что именуется «мечта»
и от рождения свободно, –
как это прочим неудобно!
Как возмутительно «не так»
среди прохладных силуэтов –
живое, жгучее, вот это…
Я сочиняю встречных девушек
из молока со сдобным хлебушком.
Но исполняются старушки
с водицей и ребром горбушки.
Случайно встретишь на перроне –
чужая ты. Я посторонний.
Я отвернусь. Вагон укатит.
Чужая ты. И там, под платьем,
мне незнакомые ложбины
и выпуклостей величины.
Чужая. Кожицы плеча
губами я не изучал.
– Красотка, «ку…»? Красотка, «…да»?
Красотка, встретимся когда?
– Прохожий! Приставайте-не.
К такой заметной-не. Ко мне.
– Простите, если потревожил…
(уходит)
– Ах, нервный нынче стал прохожий!
Я так же ненавидел расставанья –
как преданно любил на расстоянии –
как чуть не умер в радости от встречи –
как умираю в скуке каждый вечер
от права быть с тобою постоянно.
– Прощай, история, – и точка.
Абзац. И далее, – Привет!
Тебе, молоденький сюжет.
Здесь, под цветастой оболочкой,
такой желанной и пригожей, –
давно знакомое всё то же…
Вперёд, с надушенной щекой,
в одёжке праздничной какой,
под этим небом голубым,
