Михаил Соловьев – Живой свидетель (страница 2)

Павильон когда-то принадлежал технадзору. Теперь там были фанера на выбитом окне, цементная пыль на столе и шкаф для аварийных костюмов, который никто не открывал годами. Лев запер дверь, опустил жалюзи и только тогда повернулся к Денису.

— Садись.

Денис сел на металлическую лавку, не выпуская контейнер из рук.

— Отдай.

— Там мой допуск.

— А у меня пока твой ритм, — сказал Лев. — Отдай.

Денис помедлил, потом всё-таки протянул контейнер.

Лев раскрыл аптечку, посветил ему в глаза, проверил язык, слух, шею. Человек в сером почти достал Дениса стабилизатором: под ухом уже проступило красное пятно.

— Они не хотели тебя убить, — сказал Лев.

— Я заметил.

— Нет. Ты заметил только, что они не стреляли. А я тебе говорю о другом: им нужно было оставить тебя живым и негодным. Так работают не по человеку. Так работают по свидетелю.

Денис поднял на него глаза и сразу отвёл.

— Я ничего такого не видел.

Лев не спорил. Просто ждал.

— По служебному пакету — не видел, — выдавил Денис. — По тому, что на меня повесили, — нет.

— Что было на самом деле?

За окном ударила по рельсе вода. Где-то внизу ревел насос.

— Нас подняли ночью, без внешнего журнала, — сказал Денис. — Сказали: резерв на чистое окно. Я должен был только держать линию и передать капсулу. Но там всё сразу пошло криво. Людей заводили не тем порядком. Один взрослый вообще не подходил под тип процедуры. Потом ввели ребёнка. Потом велели сдвинуть первую отметку на две минуты назад.

— Ты сдвинул?

— Да.

Он выпалил это быстро, с таким отвращением, будто хотел отделаться от слова и больше его не слышать.

— Что было в окне?

— Не наследство. Не то, что потом написали. Закрытый стол, аналоговая лента, три живых участника и ещё один голос из-за стекла. На контейнере была маркировка национального допуска. В семейных пакетах такой не бывает.

— Почему молчал восемь месяцев?

— У меня мать после инсульта и сестра в учебном общежитии. На следующий день в журнале уже стоял другой состав окна. А люди, которые лезут в такие вещи, потом долго доказывают, что вообще пригодны жить без сопровождения.

Ответ прозвучал зло — и по-человечески.

Телефон Льва завибрировал у него в кармане. На экране горела метка центра.

Он принял вызов.

— Сопровождение семь-двадцать один.

— Подтвердите состояние груза, — ответил безличный мужской голос.

Не свидетеля. Груза.

— Жив. Основной маршрут сорван.

— Принято. Вам назначен внутренний съём. Передайте объект группе восстановления на точке «Речной створ, шлюз три». Код встречи: «Север держит». Ответ: «Плотность общая». Повторите.

Лев повторил. Связь оборвалась.

— Это ваши? — спросил Денис.

Лев не ответил сразу. Код был старый, дохлый. «Плотность общая» убрали из протоколов много лет назад, после Нагорного узла, где под этой формулой исчезали люди. Настоящий внутренний съём так никто не вызывает.

— Нет, — сказал он. — Это не мои.

— Если это всё-таки центр, отдайте меня им, — тихо сказал Денис. — У них хотя бы будет журнал. А с вами я просто исчезну.

Лев посмотрел на него внимательно. Вот он, нормальный человеческий страх. Не красивый, не героический. Тут не правду выбирают, а тот вариант, где, может быть, не сожрут сразу.

— У них будет не журнал, — сказал Лев. — У них будет аккуратный акт о том, что ты испортился по дороге.

Он подошёл к окну, приподнял жалюзи и увидел пустой сырой двор, канаву с чёрной водой и бетонную площадку у шлюза. Через две минуты туда можно было подать любую машину с правильным логотипом.

— С этого момента всё, что приходит по служебному каналу, для нас враждебно. Даже если там будет моя карточка и печать святого закона.

Денис ничего не ответил. Только стиснул зубы.

Лев раскрыл контейнер. Внутри лежали браслет допуска, микрокапсула голосовой метки и сложенный вчетверо бумажный талон старого образца. Бумага. Вещь, которой здесь быть не должно.

— Я этого не клал, — быстро сказал Денис.

— Верю.

На талоне почти стёрлась строка окна, но старый шифр читался. Тип закрытой процедуры и индекс связки не имели ничего общего с наследственным пакетом.

Лев почувствовал знакомый металлический привкус во рту. Так бывало только в те годы, когда он ещё делал вид, что одна поправленная отметка ничего не меняет.

Снаружи хлопнула дверь машины.

Они замерли.

По мокрому бетону двора прошли шаги — неторопливые, уверенные. За шлюзом уже приехали за своим живым грузом.

Денис дёрнулся к двери.

Лев поймал его за рукав.

— Не туда.

Он сунул талон во внутренний карман, выключил свет и кивнул на задний выход.

— Пошли. Теперь ты везёшь не процедуру. Теперь ты везёшь чужую ошибку. За такими приходят особенно аккуратно.

Глава 3. Симптом старой вины

Укрытие Лев выбрал не за надёжность — о нём просто забыли. Комната на шестом этаже старого дома регистрации, списанного после пожара. Внешний контур здания отключили, лифт стоял мёртвым, второе крыло смотрело на пустой трамвайный разворот. Когда-то здесь ночевала дежурная смена над бумажным фондом. Потом людей вывели, бумагу — почти всю — тоже. Остались только пыль и память о служебности.

Они поднялись по лестнице без света. Денис дважды споткнулся, но молчал. На площадке шестого этажа Лев открыл замок магнитным ключом и впустил его в комнату с железной кроватью, столом, умывальником и двумя шкафами для резервной формы.

Воздух был сухой, пыльный, с привкусом старой проводки. Здесь любой чужой запах чувствовался сразу.

Лев запер дверь и достал бумажный талон.

— Сядь. Ничего не трогай.

Денис сел на край кровати. Вид у него был такой, будто он жалеет уже не о том, что соврал, а о том, что вообще выжил.

Лев развернул бумагу на столе. Шифр был дореформенный, но читаемый: номер окна, ручной допуск, поле для аналоговой фиксации. И внизу — короткая литерная связка.

К-ЖУ/3.